У обыкновенного человека эта «невинность» утрачена. Из всех возможных зрительных размеров каждого предмета мы избрали один, который принимаем за истинный, все остальные рассматриваем лишь как указания на истинный размер. Эта реальная, истинная величина предмета определяется нашими эстетическими и практическими интересами. Мы считаем истинной ту величину, какую данный предмет имеет на расстоянии, с которого всего удобнее рассматривать его и различать в нем детали. Это – расстояние, на котором мы держим все, что хотим хорошенько рассмотреть. На более далеком расстоянии предмет оказывается слишком малым для детального рассмотрения, на более близком – слишком великим. Оба зрительных впечатления, слишком большое и слишком малое, игнорируются, вызывая в нас представление соответствующего им наиболее важного по значению образа. Смотря вдоль обеденного стола, я игнорирую тот факт, что тарелки и стаканы на противоположном конце кажутся значительно меньшими, чем находящиеся подле меня, ибо я знаю: все они одинаковы по величине. Непосредственное ощущение, воспринимаемое от них, стушевывается, теряет значение перед тем знанием, которым я обладаю лишь в воображаемой форме.
То, что касается величины, распространяется в данном случае и на форму предметов. Почти все видимые формы предметов представляют то, что мы называем перспективным искажением. Прямоугольные крышки столов обыкновенно кажутся нам имеющими два тупых и два острых угла; круги, нарисованные на коврах, обоях и листах бумаги, воспринимаются как эллипсы, параллельные линии кажутся сходящимися, человеческие тела – укороченными, и переходы от одной из этих изменчивых форм к другой бесконечны и непрерывны. Но среди них одной форме мы отдаем предпочтение, это та форма, которую имеет данный предмет в положении, наиболее выгодном для детального рассмотрения, т. е. когда наши глаза и предмет находятся по отношению друг к другу в так называемом нормальном положении. В этом положении голова наша держится прямо, а зрительные оси параллельны одна другой или симметрично конвергируют; плоскость предмета перпендикулярна плоскости зрения; если на плоскости предмета много параллельных линий, то она расположена так, чтобы линии были по возможности или параллельны, или перпендикулярны плоскости зрения. В этом положении мы сравниваем между собой все формы предметов, производим над ними точные измерения, имеющие для нас решающее, окончательное значение.
Огромное большинство ощущений служит лишь указанием на наличность других ощущений, которые считаются связанными с более реальными пространственными отношениями. Какое бы зрительное впечатление мы ни получали от предмета, мы всегда думаем о нем так, как будто он находился перед нашими глазами в нормальном положении. Только представляя предмет как бы в нормальном положении, мы верим, что видим его таким, какой он есть, в противном случае говорим, что нам он только кажется таким. Впрочем, опыт и привычка вскоре научают нас, что кажущаяся видимость рядом непрерывных градаций переходит в действительность. Кроме того, они убеждают нас в том, что кажущееся и действительное могут сменять друг друга самым причудливым образом. То настоящий круг может в известном положении превратиться в мнимый эллипс, то настоящий эллипс таким же путем превратится в мнимый круг, то прямоугольный крест принимает вид косоугольного, то косоугольный – вид прямоугольного.
Почти всякая форма при непрямом зрении может, таким образом, рассматриваться как производная от соответствующей формы при зрении в нормальном положении; и мы должны научиться подыскивать для всякой формы первого класса подходящую форму второго класса: мы должны определить, какой зрительной реальности соответствует данный зрительный знак. Научаясь этому, мы только выполняем закон экономии или упрощения, закон, который господствует во всей нашей психической жизни, когда мы думаем исключительно об одной «реальности» и стараемся по возможности игнорировать имеющийся в нашем сознании «знак», по которому мы узнаем ее. Ввиду того что «знаки» для каждой вероятно-реальной вещи многочисленны, а вещь одна и устойчива, мы, игнорируя первые и сосредоточивая внимание на второй, приобретаем ту же выгоду, какая получается для наших психических актов, когда мы игнорируем текучие, изменчивые образы, заменяя их связанными с ними точными и неизменными названиями. Выбор многочисленных «нормальных видимостей» из хаоса наших зрительных впечатлений для того, чтобы они служили нам при нашем мышлении прообразами реальных вещей, представляет некоторую аналогию с привычкой думать словами; аналогия эта в том, что в обоих случаях мы заменяем в мышлении многочисленные и изменчивые термины немногочисленными и неизменными.
