Вдруг зашумело, затрещало в зарослях, огромная фигура оленя появилась среди ив и олеандров, окаймляющих русло Харадры. Кефал схватил свой дрот, но было уже поздно: олень почуял человека и, прежде чем дрот мог настигнуть его, исчез в лесу другого берега. Дрот же ударил в сосну и пробил ее насквозь.
В другое время неудача раздосадовала бы Кефала; теперь же все его мысли были у Прокриды. Он только и мечтал о том, чтобы вернуться к ней, отдохнуть, забыться на ее верной груди.
– Авра, домой! Где ты, Авра? Собака бросилась было с лаем преследовать бежавшего оленя. Теперь она бегом возвращалась к своему господину; но, не добежав, остановилась как вкопанная и с грозным ворчанием насторожила уши.
– Авра, сюда!
Но Авра стояла недвижно, еще грознее ворча. Он подошел к ней, чтобы ее схватить; тогда она с бешеным лаем впилась ему в ногу. Он ее откинул ногой; она с жалобным воем взлетела на воздух, ударилась о скалу и с разбитым черепом упала на землю.
– Боги, что это со мной творится! Уж не заснул ли я на берегу Харадры? Не нимфа ли меня навестила во сне своим безумящим наитием?
Вдруг его взор упал на ожерелье Зари, все еще сверкавшее на выступе скалы в лучах утреннего солнца. Он взял его в руки – нет, это было настоящее золото, настоящие самоцветные камни.
– Подарю его Прокриде, – подумал он. – Такого во всей казне царя Эрехфея не найдется.
Он бросил прощальный взгляд на бездыханного товарища и быстро зашагал под гору по руслу Харадры.
Был уже полдень, когда он – без собаки, без дрота и без добычи – дошел до своего дворца; все же двери были заперты, как обыкновенно, когда хозяина не было дома. Он взялся за ручку; раздался треск, и дверь вместе с осью и обломками засова очутилась на полу.
Тихо-тихо подошел он к жене – и внезапно обвил ее шею ожерельем Зари.
– О, Афродита! Что за роскошь! – воскликнула она.
Она быстро обернулась и, увидев Кефала, отскочила к стене хоромы, вперяя в него не то испуганный, не то очарованный взор.
– О, кто ты, гость? Будь милостив к нам! И верно, ты бог; золотом солнца сверкают твои кудри, и румянец зари пылает на твоих щеках…
Он вздрогнул и опустил глаза. «Прости меня, Прокрида! – прошептал он. – Я люблю тебя и только тебя. Да, я был в волшебном царстве, но, видишь, я прихожу к тебе. О, пожалей меня и дай мне отдохнуть ото всех чар на твоей груди».
Он опять взглянул ей в очи – под ее кротким, детским взором угас поцелуй богини на его устах. Он это почувствовал; не помня себя от восторга, он заключил ее в свои объятия. Она не в силах была противиться.
– Ты меня прощаешь, да? Ты меня любишь – да, Прокрида?
– Не знаю, что со мной, – шепнула она, – все это… так внезапно, так странно.
– Прощаешь? Любишь? Скажи, что любишь!
Она молча опустила голову на его плечо.
– Откроем ставни, мой любимый. Хочу еще раз полюбоваться на тебя.
– Да, милая, я и сам хочу их открыть. Я не понимаю, что со мною творится: что-то крылатое, какая-то летучая мышь меня коснулась и влила мне тоску и истому в тело…
Он подошел к окну и с трудом открыл ставни. Волна света проникла в терем. «Ну, вот уже и легче стало». Он снова вернулся к ней.
– А теперь еще раз посмотри на меня так, как смотрела тогда… Прокрида, да что с тобой?
С диким криком вскочила она, глядя на мужа, точно на привидение. Он хотел взять ее за руку – она отпрянула от него.
– Кефал… Это был… ты?
– Прокрида… что сталось с твоим ожерельем?
На желтой нитке болтались сухие, свернувшиеся трубочками ивовые листья: под ними виднелись, вместо рубинов, крупные кровяные пятна, окаймлявшие всю белоснежную шею Прокри-ды. Но ей было не до ожерелья: вне себя от ужаса, она не сводила глаз с Кефала и все повторяла:
– Кефал… это был… ты?
– Прокрида… да за кого же ты меня принимала?
Тут только он вспомнил о пророчестве Зари.
– Прокрида… ты приняла меня за другого… и все-таки могла… после нашей клятвы?..
Она опустила глаза, но вскоре опять их подняла; робкая надежда светилась в них.
– Кефал мой, друг мой… ведь если это был ты – то, значит, я не нарушила клятвы. Ведь никто же, кроме тебя, меня не касался. Как же я, после этого, не чиста?
Но он не ответил ей. Грустно понурив голову, он направился к срединной двери – к главной двери – к горе.
Прокрида не пыталась удержать его: она чувствовала, что это безнадежно.
Она позвала старушку Полимелу, свою няню, последовавшую за ней из дома Эрехфея и теперь служившую ключницей.
– Няня, родная, исполни мою просьбу… только так, чтобы никто об этом не узнал. Помоги мне омыться и одеться во все черное.
Старушка всплеснула руками:
– Ради богов, дитятко! К чему это?
– Не спрашивай, родная, если любишь меня; сделай то, о чем я тебя прошу.
Полимела понизила голос.
– Не правда ли, дитятко, – таинственно шепнула она, – этот высокий и сильный гость – это был сам Гермес? И он принес тебе весть, что твой муж – умер?
– Да, няня, он умер – для меня.
– Но почему же, дитятко, он был похож на него самого?
– Боги уподобляются кому хотят, няня, не давая нам отчета в своих поступках. Но сделай то, о чем я прошу тебя: я должна исполнить один заупокойный обряд, которого он… Гермес… от меня требует.
