Если нам захочется в полной мере оценить размах и природу религии, следует помнить обо всем том, что она делает для людей. Она предлагает сведения о происхождении и заре существования мироздания, она сулит людям защиту и высшее блаженство в треволнениях жизни, она направляет людские мысли и действия своими предписаниями, которые навязывает со всей доступной ей властностью. Тем самым она отправляет три функции. Посредством первой она удовлетворяет человеческую жажду знаний, делает ровно то, чего добивается наука своими средствами, и здесь вступает в соперничество с наукой. Второй функции она, без сомнения, в наибольшей степени обязана распространению своего влияния. Наука не может сравниться с религией, которая избавляет от страха перед опасностями и превратностями жизни, которая внушает уверенность в счастливом исходе и предлагает утешение в невзгодах. Да, конечно, наука тоже учит нас, как избегать определенных опасностей, и успешно помогает преодолевать отдельные страдания, так что в высшей степени несправедливо отрицать за нею положение надежного и верного помощника; однако во многих ситуациях ей приходится оставлять человека наедине со страданием, и она может только посоветовать подчиниться. В своей третьей же функции, связанной с предписаниями и установлением запретов и ограничений, религия сильнее всего отстоит от науки. Ибо наука довольствуется исследованием и выявлением фактов, хотя, безусловно, из научного применения выводятся правила и советы по житейскому поведению, и в некоторых случаях они совпадают с теми, которые дает религия (но причины, разумеется, будут различаться).
Отношения между этими тремя функциями религии не совсем ясные. Как связаны между собой объяснение происхождения мироздания и внушение определенных этических предписаний? Обещания покровительства и блаженства, как кажется, имеют больше общего с этикой. Они сулят награду за выполнение предписаний, и те, кто послушен, могут рассчитывать на означенные блага, а вот непослушных ждет наказание. Кстати, отчасти и о науке можно сказать то же самое, ведь те, кто пренебрегает ее уроками, подвергают, как утверждает сама наука, себя опасности.
Замечательное сочетание наставлений, утешений и предписаний требований в религии можно понять, только если подвергнуть его генетическому анализу. К религии можно подступиться, взяв за отправную точку самое поразительное в ее цельном учении, а именно, взгляд на происхождение мироздания. Невольно напрашивается вопрос, почему космогония неизменно является составной частью религиозной системы? Вероучение гласит, что мироздание сотворено существом, похожим на человека, но превосходящим того во всех отношениях, будь то могущество, мудрость или сила страстей; это идеализированный сверхчеловек. Животные как творцы вселенной суть указание на следы тотемизма, о котором мы подробнее поговорим чуть позже. Примечателен тот факт, что творец – всегда один, даже если считается, что богов много. Еще любопытно, что этот творец – обыкновенно мужского пола, хотя известно множество женских божеств; в некоторых мифологиях творение начинается с того, что бог-мужчина избавляется от божества-женщины, которое превращается в чудовище. Здесь можно было бы привести и проанализировать чрезвычайно интересные подробности, но мы должны двигаться дальше, причем дорога впереди расстилается как бы сама собой – бога-творца, ничуть не таясь, именуют «отцом». Психоанализ утверждает, что он и вправду отец, во всем своем великолепием, в котором когда-то предстал взору малого ребенка. Человек религиозный мыслит сотворение мироздания точно так же, как представляет себе собственное происхождение.
В связи с этим нетрудно объяснить, как утешительные заверения и строгие этические требования сочетаются с космогонией. Тот же самое существо, которому ребенок обязан своим появлением на свет, то есть отец (правильнее говорить о родительской инстанции, состоящей из отца и матери), оберегает и лелеет его в беспомощном младенческом состоянии, стойко отражая все угрозы, исходящие от внешнего мира; под защитой отца ребенок чувствует себя в безопасности. Когда человек взрослеет, он, конечно, начинает осознавать свои силы, но одновременно в нем крепнет и осознание жизненных невзгод, и он справедливо заключает, что, по сути, так же беспомощен и беззащитен, как было в детстве, что для большого мира вокруг он все еще остается ребенком. Даже теперь он не может обойтись без покровительства, которым наслаждался в детстве. При этом ему уже давно понятно, что его отец далеко не всемогущ и вовсе не лишен недостатков. Потому-то он и возвращается к мнемическому[151] образу отца, которым так восхищался в детстве. Он возвышает этот образ до божественного и превращает фантазию в нечто современное и реальное. Польза такого мнемического образа и постоянная потребность в защите сообща поддерживают в человеке веру в Бога.
