Итак, роль усилия везде та же: оно задерживает и делает господствующим в нашем уме то представление, которое само по себе непременно ускользнуло бы из области сознания. Такое усилие слабо и вяло, когда произвольное течение мыслей стремится к подъему, или велико и стремительно, когда произвольное течение мыслей клонится к упадку. В первом случае усилие должно задерживать повышенную активность воли, во втором — возбуждать пониженную активность воли. У истомленного моряка, потерпевшего кораблекрушение и плывущего на обломках судна, активность воли понижена. Ссадины на руках его болят, организм истощен до последней степени, он с наслаждением лег бы и заснул, а между тем надо править парусами, чтобы плыть вперед. Страшный вид моря, готового каждую минуту поглотить его, удерживает его от соблазна соснуть. «Лучше пострадать еще немного, — говорит он себе, — чем гибнуть в море!» И последнее соображение одерживает верх над соблазнительным желанием отдохнуть. Иногда бывает наоборот: мысль о сне не идет на ум, и только при помощи больших усилий удается заснуть. Если человек, страдающий бессонницей, начнет безучастно созерцать беспорядочную смену идей в своем сознании, стараясь ни о чем не думать (что возможно), если начнет про себя медленно и монотонно произносить букву за буквой из какого-нибудь текста Священного писания, то почти всегда это оказывает надлежащее физиологическое действие и сон наступает. Только трудно сосредоточивать внимание на впечатлениях, не представляющих никакого интереса. Мышление, сосредоточение внимания на определенных представлениях — вот единственный связанный с моральным усилием акт, общий и для здоровых лиц, и для сумасшедших, и для людей с повышенной, и для людей с пониженной активностью воли. Большинство маньяков сознают нелепость своих мыслей, но не могут от них отделаться вследствие их неотразимости. Разумный образ мыслей по сравнению с дикими фантазиями представляется им таким бесцветным, прозаически-трезвым, что у них не хватает духу сказать себе: «Пусть этот взгляд на вещи сделается моим постоянным миросозерцанием». Но при достаточном усилии воли, говорит Виган, таким людям удается на время взвинтить себя и внушить себе, что нелепые фантазии, связанные с расстройством мозга, не должны больше приходить на ум. Я мог бы указать немало примеров аналогичных со случаем, приводимым Пинелем, где душевнобольной, выдержав по выздоровлении продолжительное проверочное испытание и обнаружив при этом полное восстановление нормальных умственных способностей, вдруг при выписке из госпиталя написал на одной бумаге вместо своего имени: «Иисус Христос» и затем рядом нелепых поступков обнаружил снова полное душевное расстройство. В этом случае, уже описанном мной в другом месте настоящего сочинения, пациент, согласно его выражению, «держал себя в руках» во все время испытания, стараясь благополучно выдержать его; а как только оно кончилось, он снова «выпустил себя из рук» и, даже сознавая расстройство своих умственных способностей, был не в силах с ним бороться. Я замечал, что таким душевнобольным нужно немало времени, чтобы «взвинтить себя» и довести до нормы контроль над своими поступками; и что они достигают этого путем мучительного умственного напряжения… В тех случаях, когда их выбило из новой колеи какое-нибудь случайное обстоятельство или когда срок испытания показался им слишком продолжительным, они «выпускают себя из рук», после чего только путем новой продолжительной душевной борьбы им удается опять «взвинтить себя».
Итак, мы приходим к выводу, что в волевом процессе опорным пунктом, на который воля непосредственно направлена, всегда бывает известная идея. Существует группа идей, которых мы смертельно боимся и потому не даем переходить выше порога сознания. Единственное сопротивление, какое может испытывать наша воля, — это сопротивление подобных идей, когда мы хотим насильно вовлечь их в область нашего сознания. Стремление удерживать в области сознания подобные идеи, и только оно одно, и составляет внутреннюю сторону всякого волевого акта.
