Психопомп полностью

Лоллий слушал, не перебивая, и лицо его темнело. Стыдно и горько. Какие, однако, ничтожные помыслы волновали его! Каким мелочам вверил он свою душу! Как далек он был от того главного, о чем в его возрасте ему прилично было бы размышлять! Заманчив был лимон, но, в конце концов, плевать он на него хотел. Он чувствовал, что недолго осталось ему ждать волшебного времени, когда не надо будет, кляня все на свете, день за днем лепить строку к строке, когда его творение само потащит его за собой, и он – Бог весть, откуда – будет точно знать, кому надо продлить жизнь, а кому пора умирать, кому позволить говорить, а кого обречь на безмолвие. Все воспрянут, придут в движение, начнут выстраиваться в причудливые ряды, где греческая девочка Арета окажется рядом с пухленьким, кудрявым мальчиком Володей, а затем с Лениным, впавшим в тяжелое детство; где Сталин стоит в обнимку со своим единокровным германским братом; где на Елисейских Полях прогуливаются убитые поэты, а в мрачных подземельях чадят костры, и возле котлов с похлебкой из летучих мышей, гадюк и трупных мух сидят и жадно поглощают ее знакомые все лица: Феликс со взглядом василиска, изнеженный Вячеслав, Генрих, разглядывающий непристойные открытки, Коля, похотливой рукой оглаживающий зад смазливого чертенка; а вот и Володя! присоединяйся, Вова, бери миску, сегодня похлебка первый сорт. А Терентий Павлович и Серафима Валерьевна поселятся в маленьком домике с участком перед ним. Сима выращивает желтые с оранжевой бахромой тюльпаны. Тереша, сидя на крылечке, греется в лучах незаходящего солнца. Горло у него перевязано, голос хриплый и едва слышный. Сима, хрипит он, а кажется мне, к нам заходили двое. Помнишь? Приснилось тебе, отвечает она. Да нет, говорит Тереша, я помню. А впрочем, что теперь нам до них.

Если Бог сострадает человеку, то Он не должен осуждать Терешу за самовольный уход из жизни. Бог должен понимать человеческое отчаяние – иначе какой это Бог. Еще прежде того, как нынешний Бог явился людям – сначала как Отец, а затем как Сын и Святой Дух, прежние боги за беспорочную жизнь вознаградили Филемона и Бавкиду совместной и мирной кончиной, по смерти же превратив их в два дерева – дуб и липу, которые и поныне с переплетенными ветвями стоят возле дивного храма с шестью беломраморными колоннами у входа и куполом, покрытым золотыми листами. Правда, то был век богов, когда люди пребывали в счастливой уверенности, что живут под божественным управлением, и простодушно доверяли предсказаниям оракулов и ауспициям[39]; не то теперь. Нынешний век никому и ни во что не верит; нынешний век озлоблен; он из железа и холода – и равнодушно прошел он мимо удавившегося Тереши и скончавшейся от тяжелой болезни Симы. Только мы в бесконечном сострадании вспомнили их и поселили в домике на окраине Неба, невдалеке от храма с золотым куполом, возле которого стоят, обнявшись, дуб и липа. Тереша и Сима иногда встречаются с Филемоном и Бавкидой; и странно, и удивительно им, что их судьбы так похожи и в то же время так безмерно далеки друг от друга.

Что происходило с Марком Питоврановым перед тем, как ему выпало самое большое в его жизни испытание? Честно говоря, было так много всякой всячины, что мы даже не знаем, на чем следует остановиться. Но все-таки.

Мелкие служебные неприятности.

Чаша директорского терпения переполнилась.

Директор «Вечности» Григорий Петрович (с ненавистью глядя на Марка). Пользы от таких работников, как от козла молока.

Марк (пытаясь обратить все в шутку). И козлы нужны матери-природе.

Григорий Петрович (брезгливо морщится, машет сильной рукой бывшего штангиста и шипит). Иди на ххххххх…

Покойник.

Марк ставит машину на Большой Бронной, неподалеку от хасидской синагоги. Мимо проходит веселый мужичок в черной шляпе, с пейсами и в черном сюртуке. Хасид, думает Марк, оглядывая и запирая машину. Замок взвизгивает. Хасид проходит мимо Марка и дружелюбно улыбается ему. Какой прок в твоей беготне, – говорит он, – если у тебя нет времени взглянуть на небо. Он идет дальше. Марк думает: «Действительно» и поднимает голову. Полдень. Сквозь тонкий слой облаков светит и греет солнце. Душно. Будет дождь. С этой мыслью он входит в дом, поднимается на второй этаж и звонит в квартиру одиннадцать. В этой квартире почил семидесятипятилетний Лев Павлович Горюнов, о чем скорой сообщила его внучка. Высокий седой старик с подернутыми слезной пеленой светлыми глазами отпирает дверь. Он в голубой рубашке с короткими рукавами, открывающими худые старческие руки, и разношенных тапочках.

Марк (строгим, служебным голосом). По поводу Льва Павловича. Ритуальная служба. Где он?

Старик (отступая). Проходите.

Марк (тем же голосом). Вы родственник?