Как мне жаль, дорогой Николай Николаевич, что вы не дописали и не прислали вашего длинного письма в ответ на мои разъяснения, почему государство, церковь, наука, поэзия и т. п. дела человеческие должны уступать делу божию, когда встречаются на его дороге, и не в вопросах общих, а в вопросе личной жизни каждого отдельного человека, желающего идти по пути его истины. Для меня то, что я не думаю только, а чувствую всем существом своим по отношению этого столкновения, до такой степени несомненно ясно, что я часто недоумеваю, как могут другие искренние и серьезные люди думать иначе, и потому очень желал бы узнать, что мешает им видеть то, что я вижу, или что обманывает, так удивительно обманывает меня.
Я еще не в Москве, а пока в Ясной с двумя дочерьми. Занят всё тем же, всё с тем же напряжением и неуспехом. Болезнь государя очень трогает меня. Бесконечно жаль и любовно жаль его. Девочки вам кланяются, я вас люблю.
Л. Толстой.
21 октября 1894.
Ответ Н. Н. Страхову на его письмо от 14 октября 1894 г.
22 окт.
Дорогой Евгений Иванович,*
Я слышал от Поши про ваше искушение в отношениях с женой и очень сожалел о вас. Я очень рад, что вы, как мне думается, решили так, как велит бог, — не ниже и не выше своей совести. Вы так знаете мои мысли, так одинаков источник, из которого мы черпаем, что боишься говорить вам давно знакомое: именно то хочу сказать, что главное дело в душе, перед совестью не кривить душою, не называть зла добром, а ненавидеть зло, которое сам делаешь, не только так же, как то зло, которое делает другой, но еще больше в тысячу раз. В этом в области духовной, т. е. свободной — всё дело, а что сделаешь под давлением соблазна, нельзя предрешить. Одно знаешь, что ненавидишь зло, и цепляешься за всё и всем готов пожертвовать, чтоб не сделать его. Вчера пришел сюда Хохлов. Вот тоже искушение. Он больной душевно, т. е. очень приблизившийся к полюсу безумия, и помочь ему я, по крайней мере, чувствую, что не в силах, а оставить его, отвернуться от него, тоже еще менее в силах. Хотел он уходить, но всё остается. Я умолял его, чтобы он вернулся к отцу и в физически спокойном состоянии трудился бы над установлением добрых, любовных отношений с людьми, которые он все потерял и от этого ужасно несчастлив.
Какое мало интересное письмо запутанное от Колупаева!1 Я получил хорошее письмо от Маковицкого.
Я не могу даже сказать, что продолжаю свою работу, дня три ничего не пишу и чувствую необходимость всё изменить и всё начать сначала. Я увидел на этой работе опасность отвлеченного умствования. Не успеешь оглянуться, как забредешь в страшные дебри. Кажется, что остановился во-время. Поверка одна — доступность младенцам и простым людям — чтобы было понятно Ваничке2 и дворнику. А если нет, то ищи, в чем заврался.
Ну, так вот, пока до свиданья, пишите о том, что будет с вами. Помогай вам бог не изменить ему, т. е. правде. Это кажется так мало, а практическое дело для другой стороны так велико и важно. Мой привет всем Посредникам, Ив[ану] Мих[айловичу]3 особенно. Скажите, чтобы они не сетовали, что не отвечаю. В эти последние дни написал десятки необходимых писем. Ек[атерине] Ив[ановне]4 особенно поклонитесь и передайте благодарность за чудный шарф и сожаление, что она не приехала.
* Опять бросаю безэпитетность, не с вами, а с другими неловко, и без эпитета, и с эпитетом.
Печатается по листам 111 и 112 копировальной книги. Впервые опубликовано в ПТС, II, стр. 150—151.
1 Колупаев — сельский учитель, вступивший в переписку с Е. И. Поповым после смерти Дрожжина, с которым он был знаком. Письмо Колупаева не сохранилось.
2 Ваничка — младший, в то время шестилетний, сын Толстого.
3 И. М. Трегубову.
4 Екатерина Ивановна Боратынская (р. 1859 г.), рожд. Тимирязева, знакомая семьи Толстых, сотрудница книгоиздательства «Посредник».
