Много столетий идёт невидимая миру война…Р
…Тени, длинные и рваные, путаются под ногами. Ладони скользят по шершавым стволам деревьев. Быстрее, быстрее, пока есть силы, пока есть решимость, пока есть смелость.
Трава оплетает ноги. Сырая, холодная. Холод и вода — она должна привыкнуть к ним. Выбор сделан, уже давно. Сегодня — последний шаг. Выбор сделан много месяцев назад. С того мига как она поняла, что она — никто. Пыль, мусор под ногами. А это не так. Она докажет, что это — не так.
Деревья расступаются, она выбегает на поляну. Застывает на миг, всего лишь на миг, стараясь запомнить всё. Шорох листвы за спиной. Тёплый летний воздух, целующий кожу. Гладь воды, мерцающую в неровном лунном свете. Тревожную темноту гранитных скал.
Скалы торчат из воды, словно редкие тёмные зубы в щербатом рту.
Она скидывает одежду, распускает волосы. Не слишком густые, не слишком чистые. Откуда взяться чистоте после такой долгой дороги? Это неважно. Неважно… Сейчас всё закончится. Всё будет хорошо.
Ноги касаются воды. Лёгкая волна натекает на берег. Прохладная, пахнущая сыростью. Каменное крошево колет босые ноги.
Шаг, ещё. Туда, где скалы, где глубоко. Вода всё сделает сама. Главное забраться так, чтобы нельзя было вернуться.
Если повезёт, она утонет быстро — рефлекторно остановится сердце от переохлаждения. Если нет — она будет долго биться, глотая воду, пока тело не станет тяжелее воды.
Руки скользят по мокрому камню, обдираются в кровь об острые сколы — нестрашно, зато можно прыгнуть дальше, где глубина, где нет дна, где холодная вода не даст шанса выплыть.
К тому же она почти не умеет плавать.
Девушка наклоняется над водой, рассматривая своё отражение. Тёмное, почти неразличимое. Крупный нос, губ совсем не видно, так же как не видно нездоровой ноздреватой кожи. Ничего. Всё изменится. Всё будет по-другому.
Лживое зеркало воды разбивается на тысячу осколков.
Она прыгнула. Она смогла это сделать.
Холод — да, именно о таком она мечтала — принимает её как лучшего друга; холод и темнота. Не выплыть, даже если захочешь. Теперь самое главное — вдохнуть воду — и всё. Очень просто. Почему она не может открыть рот? Почему глупое сознание сражается за последнюю каплю кислорода в лёгких?
Это инстинкт, инстинкт. Девушка запрокидывает голову. Тонкая плёнка воды и огромное светлое пятно за ней. Луна.
Ледяные иглы пронзают кожу, руки бьются в надежде поднять тело вверх, но холод и тьма тянут в глубину, сводя ноги в беспощадной судороге. Крик раздирает рот, заставляя глотать плотную воду. Пока только глотать…
Кислорода не остаётся: нет сил и нет спасения. Это хорошо, она хотела этого. Почему её тело пытается выбраться наверх? Зачем?
Холод сдавливает сердце, оно начинает биться неровными толчками. Вдох, последний. Смертельный. Ледяная боль взрывает лёгкие, они ещё сокращаются, не понимая, что дышать им уже не придётся, потому что водой нельзя дышать. Тёмные щупальца ужаса заволакивают угасающее сознание, но губы девушки изгибаются в улыбке.
А пока есть улыбка — всегда остаётся надежда.
Что льва злее в четвероногих, и что змеи лютее в ползущих по земле? Всего того злее зла жена. Несть на земле лютее женской злобы…
О злое, острое оружие диавола и стрела, летящая с ядом!
Лес тут стоял мёртвый. Безгласный. Не перекликались в ветвях птицы, не жужжали насекомые. Даже комары, обязанные тучами виться в таком сыром местечке — не вились.
Деревья тоже казались умершими — хотя листья слабо зеленели сквозь густо припорошившую их белёсую сланцевую пыль. И лишь ряска в многочисленных бочажинках росла пышная, яркая, ядовито-зелёная…
Небольшой водоём — не то пруд, не то карьерчик — Леснику сразу не понравился. Серо-зелёная, какая-то на вид липкая вода, ряска в ещё больших количествах, зловонные пузыри, постоянно протискивающиеся к поверхности…
Лесник вполне понимал Славу Ройтмана, здешнего резидента. И в самом деле, глядя на отравленный, но живущий своей
Хотя логики в таком предположении мало. Любая тварь должна чем-то питаться. Но здесь рыбаков и купальщиков не дождёшься, да и звери едва ли рискнут идти на водопой к зловонной луже. Обходят звери этот загаженный лес…
