Мы просидели до вечера, потом Гуго помог мне вернуться в комнату. А ночью я проснулся от шороха. Кто-то крался от двери к кровати. Первая мысль: Жировик прислал убийцу? Ему как-то удалось забраться в дом и пройти мимо Гуго. Сон у старика чуткий, писк комара слышит, но прозевал. Я попытался дотянуться до меча, тот лежал слишком далеко, надо вставать. Не успею. Ухватил подушку за край, она тяжёлая, набита паклей, если ударить — мало не покажется. И я ударил. Нападавшего снесло как ураганом щепку. Послышался шлепок о стену и тонкий жалобный вой:
— Господин, за что?..
Щенок?
Я выругался так, что ни один средневековый француз не поймёт, да и не средневековый тоже.
— Во имя всех святых… ты какого… среди ночи!
— Господин, я сделал то, что вы хотели. Я думал, вы пожелаете узнать сразу… а вместо этого…
По лестнице загрохотали шаги, в комнату вбежал Гуго, в одной руке меч, в другой светильник. Пацан лежал на полу у стены, видимо, как съехал по ней, так в той позе и остался. На лице гримаса боли, на щеках слёзы. Мне стало неловко, но, впрочем, сам виноват, не хрен было краться в темноте к человеку, день и ночь ожидающему нападения.
Вошла мама.
— Что у вас здесь происходит?
Оценила общую картину, развернулась и ушла.
Гуго положил меч на сундук, ухватил Щенка за ворот и вздёрнул на ноги. Осмотрел затылок и покачал головой:
— Ничего страшного, шишка. Ты как мимо меня прополз, тараканище?
— Я осторожно. У меня отмычка, любой замок открывает. Открыл, зашёл. Никого не хотел будить.
— Ну что, не разбудил?
Щенок погладил затылок.
— Отмычку покажи, — попросил я.
Он вынул из поясной сумки связку железяк на верёвочном кольце. Острые, похожие на лопаточку, с кольцами, изогнутые, хитро вывернутые. Щенок, похоже, настоящий местный медвежатник.
— Любой замок открыть можешь?
— Нет, господин, не любой. Вот Заплатка настоящий вязальщик, а мне ещё учиться и учиться, — и спохватился. — Ну, теперь-то не надо, я сержантом стану, как Гуго. Если вы меня к себе оружейником возьмёте.
Он посмотрел на меня с надеждой.
— Оруженосцем.
— Ага, оруженосцем.
Я уже устал объяснять ему, что не имею права брать его в оруженосцы, потому что сам ни разу не рыцарь и никогда им не стану. Я всего лишь бедный дворянчик без денег, связей и перспектив, но он упорно отказывался в это верить.
— Ладно, разберёмся. Ты чего крался-то?
— Я нашёл её.
— Кого?
— Марго.
Он помолчал, ожидая похвалы за оперативность, но дождался лишь моих нахмуренных бровей и продолжил:
— Она живёт в бегинаже[1] на улице Дев Господних. Это почти у самой городской стены. Дом как у вас, только выход прямо на улицу. Места хуже не придумаешь, но чисто, бегинки сами убирают мусор и вывозят на пустырь ручными тележками. У Марго отдельная комната, потому что она много тратит на общее житьё. Могла бы стать настоятельницей, но не хочет. И вообще, она глупая, — безапелляционно заявил Щенок в конце.
— Глупая?
— Конечно! Перед ней такие мужчины стелются, могла бы во дворце жить, а выбрала курятник.
— Ты откуда знаешь?
— Слушать умею. И ещё, господин, если хотите встретиться с ней, то помните, там всюду топтуны Жировика пасутся. Я видел троих. И слуги дю Валя тоже там, и слуги Шлюмберже. Задирают прохожих, одного в кровь избили, и между собой собачатся.
А вот это хорошая новость. Теперь я точно был уверен, что должен встретиться с девчонкой, и не только ради благодарности, а из хулиганских побуждений. Позлить Жировика, дю Валя, всю остальную шелупонь. Пусть беснуются, ревнуют, брызжут слюной. Особенно Жировик. Любовь затуманивает мозги, делает мужика рассеянным, заставляет ошибаться. И вот когда Жировик ошибётся, я окажусь от него на расстоянии вытянутой руки.
Но исполнить свой план сразу я не мог, сначала следовало долечится. Утром пришла лекарка. Это была та самая женщина, которую я видел на суде в капитульных тюрьмах. Сельма, кажется. Выглядела она чуть лучше, но лицо всё также со следами оспы, а глаза по коровьи грустные. Седые волосы, прикрытые белой шапочкой, жидкими венчиками свисали до плеч, и она постоянно заправляла их за уши. На суде её обвиняли в смерти пациентов. Не знаю, от чего она их лечила, но я себя чувствовал хорошо, без претензий. Все мои домашние, даже мама, встречали её с уважением, а Перрин угощала глинтвейном.
Сельма размотала бинты, осмотрела рану. Я тоже глянул краем глаза. Болт, похоже, угодил меж рёбер и лишь сломал их, а не выломал, и разорвал кожу. Лекарка аккуратно сшила лоскуты, получился тройной шрам. Сейчас он выглядел болезненно некрасиво, но пройдёт время, месяц-два, и я смогу хвастаться им перед женщинами. Под их жеманные вздохи я буду горделиво-непринуждённо рассказывать, какой я герой, как ловко разделался с пятью разбойниками, и лишь последний умирая всадил-таки в меня пулю, пардон, арбалетный болт.
