Память снова заработала с усердием. Сейчас тысяча четыреста двадцать восьмой год. Сеньория Сенеген находится в Шампани, западнее Труа, отец владел ею на правах лена в обмен на военную службу. Проще говоря, он был вассалом непосредственно короля Франции, ибо эти земли ещё не так давно входили в королевский домен. Поэтому он и поддерживал партию арманьяков[2], ратующих за возведение на французский престол дофина Карла, нынешнего короля Карла VII. Однако сейчас эти земли отошли герцогу Бургундии Филиппу Доброму, союзнику англичан.
Всем этим земельным перестановкам предшествовали весьма печальные для Франции события.
Тринадцать лет назад в августе тысяча четыреста пятнадцатого года Генрих V Ланкастерский, король Англии, высадился в Нормандии. Агрессия была вызвана старыми обидами, связанными с династическими правами английских правителей на трон Франции, а также с возвратом Аквитании, Анжу, Мена и Нормандии английской короне. Это составляло практически треть французских земель, и отказываться от них молодой король не собирался. В свою очередь, советники Карла VI Безумного правившие вместо него, не собирались ничего возвращать. Надо быть полным кретином, чтобы отдать треть страны заморским наглецам. Дипломатия вопрос не решила и Генрих осадил Арфлёр. Спустя месяц город сдался, а король двинулся на северо-восток в сторону Кале.
Вряд ли англичане, имея в своём распоряжении около трёх тысяч человек, большинство из которых составляли лучники, рассчитывали на полноценную военную кампанию, и намеревались лишь слегка подёргать Карла VI за нос. Однако у местечка Азенкур путь им преградило пятнадцатитысячное войско французов во главе с герцогом Орлеанским. С пренебрежением взглянув на горстку англичан, двадцатилетний герцог бросил весь цвет французского рыцарства в бой, в котором этот цвет и осыпался серым пеплом на болотную жижу.
Отец тоже принимал участие в той битве, разумеется, на стороне французской короны. В отличие от большинства рыцарей, ему повезло: он сумел выжить и вернуться домой, но не в родовое поместье, а в Реймс, в наш дом. Я помню его возвращение: высокий мужчина с забинтованной головой, с обрубком вместо правой руки въехал во двор и свалился с седла. Его долго трясла лихорадка, на выздоровление никто не рассчитывал, но мама варила отвары, готовила мази. Пока он лежал, я частенько подсаживался к нему на кровать и мы, можно сказать, подружились. Мне было девять лет, и он рассказывал жадному до историй мальчишке о крестовых походах, о королях, о турнирах, о прекрасных дамах. Это так меня окрыляло, что я решил стать рыцарем.
Однако у отца были иные планы. Два года спустя, когда англичане осаждали Руан и прибирали к рукам остатки Нормандии, меня отправили в Парижский университет. Господи, как я не хотел этого! Единственным порывом было сбежать в королевский домен, уговорить какого-нибудь рыцаря взять меня в услужение хоть пажом, хоть горшок ночной выносить, только бы не видеть постные морды учёных богословов. Однако в Париж меня отвозил Гуго. Старик всю жизнь сопровождал синьора де Сенегена в его походах, был рядом с ним в десятках сражений, в том числе при Азенкуре, и, завершив службу, был приставлен ко мне в качестве воспитателя. Он давал мне уроки фехтования, обучал верховой езде, объяснял хитрости охоты на кабанов и зайцев. Если бы я сбежал, Гуго могли обвинить в мошенничестве или похищении, а за это полагалась смертная казнь.
Вот так я и поступил в Парижский университет. Отец на моё содержание не скупился, хотя его официальная жена исходила ядом и ставила в церкви свечи за упокой моей души. Не помогло. Пять лет я обучался на артистическом факультете. Мне преподавали грамматику, диалектику, риторику, арифметику, музыку. В общей иерархии университета этот факультет считался ниже остальных, лишь успешно закончив его и получив степень бакалавра, появлялся шанс поступить на богослова, медика или юриста. Преподавание велось устно на латыни в форме лекций и диспутов. Общение на родном языке в стенах университета строжайше запрещалось, так что на латыни я теперь говорю не хуже, чем на французском.
Первые два года пролетели достаточно быстро. Я учился, а заодно приобщался к общественной жизни, пробуя на вкус незнакомые, а порой и опасные явления типа выборов, статутов, вольных корпораций и прочей филологии. Я окунулся во всё это с головой. Для недавнего недоросля, который кроме небольшого двора возле дома не видел ничего, университетская жизнь с её спорами, дискуссиями, дебатами, довольно часто заканчивающихся мордобитием, была намного интереснее. Я ощутил стремление к участию в политике, и так как большинство моих новых знакомых были на стороне бургиньонов[3], то и сам я стал бургиньоном.
За время обучения я пережил осаду Парижа войсками Филиппа Доброго и приветствовал их вступление в город тридцатого мая тысяча четыреста восемнадцатого года. Участвовал в гонениях на арманьяков и с ликованием встретил известие о союзе бургундцев и англичан.
