Площадь Генерала была излюбленным местом для разного рода встреч и «стрелок». И потому старая серебристо-серая «десятка» Вартана была отнюдь не одинока на площади. Тут и там стояли такие же «десятки», «одиннадцатки» и «пятнашки» и несколько джипов разных марок. Была и у Вартана подобная машина — японский «паркетный» джип, но тот почти все время стоял в гараже. Зачем он его купил, Вартан иногда и сам не понимал. Впрочем, несколько раз джип пригодился — когда надо было выезжать к клиентам, живущим в охраняемых коттеджных поселках. Тамошняя охрана могла и не пропустить приехавшего на «десятке».
Сырой и холодный ветер нес мелкие серые капли дождя. Собственно, это был не дождь, а намек на него, и даже не намек, а так, воспоминание. Но даже воспоминание это было стылым и неприятно пробирающим до костей. Мимо изредка пролетали запоздавшие листья, как напоминание о прошедшем счастливом и теплом лете.
Вартан поднял воротник пальто и поудобнее оперся о машину. Ему оставалось ждать еще минут семь. Можно было все это время провести в относительно теплой глубине машины. Теплой, несмотря на разбитое боковое стекло. Но он заставил себя вылезти под это серое небо и сырость, оседающую на лице стылой пленкой. Пленкой, сковывающей мысли, эмоции и желания.
Хороший сегодня день, чтобы умереть.
Голос человека был хриплым.
Таким же хриплым, как и тогда, по телефону. Кто иной бы подумал, что человек простужен. Да это было бы и не удивительно. Осень. Серая, дождливая холодная осень, раздолье для фармацевтов. Но Вартан знал — это была не простуда, а липкий, удушающий страх. Тот страх, от которого все сжимается внутри и желудок подкатывает к горлу. От которого хочется бежать, но бежать некуда, ибо страх — в тебе самом.
В обмен на цветастый полиэтиленовый пакет с тощей картонной папочкой, человек получил точно такой же с десятком лицензионных видеодисков внутри. И удалился спокойной походкой. Вартан с уважением и почти с завистью смотрел ему вслед. Все же профессионал есть профессионал. Никто из прохожих не поймет, что этот человек несет в душе такой страх, который многих из них придавил бы к земле как свинцовая плита.
Вартан смотрел ему вслед и видел не человека, а лишь его страх. Минутой позже информатор скрылся за углом ближайшего здания. Но страх его никуда не ушел, остался лежать свинцовым надгробием. Для самого Вартана людские страх и ужас представлялись именно в виде серых свинцовых плит, наваливающихся своей тяжестью, давящих тело, крошащих кости.
С трудом сбросив с плеч тяжесть чужих эмоций, он вспомнил последние слова ушедшего:
«Теперь я тебе ничего не должен».
Да, он был прав. Таким расплачиваются лишь раз в жизни. Теперь они были квиты. Вартан тоже когда-то помог ему так, как можно помочь всего раз в жизни.
Сигарета обожгла ему пальцы.
В задумчивости он не заметил, как она дотлела до самого фильтра. И поплатился за это еще одним укусом боли. Но эта боль была ничем по сравнению с той, что сжимала ему сердце.
Хотелось выть от бессилия что-либо изменить.
Вартан стоял, опершись руками о бетонные перила моста, и наблюдал, как маленький стремительный метеор сигареты падает вниз.
И мгновенно исчезает в бурлящей воде.
Там же минутами ранее исчезли последние клочки документов, полученные им от человека с голосом страха.
Вартан смотрел на кипение реки. Последняя река в его жизни яростно билась в замшелые быки старого бетонного моста. В стылой серой воде кружились яркие оранжево-багряные кленовые листья. Пару раз ему казалось, что в воде танцуют алые кресты.
Красные кресты…
Что бы мог значить восклицательный знак напротив надписи «медицинская карта» на одном из документов?
Отвернувшись от реки, он достал телефон, и, глядя на свою машину, набрал тот же номер, что и утром.
Палец рисовал на влажном бетоне одно слово.
СибконТ.
СибконТ. Нефть и газ.
СибконТ. Шины для грузовиков и детские подгузники.
СибконТ. Алюминий и медь, самолеты и ракеты.
СибконТ. Последнее время — сельское хозяйство.
А теперь, значит, и исследования нетрадиционных техник.
Прошло уже года три-четыре с тех пор, как государство официально разрешило крупным корпорациям управлять частной жизнью людей. Жесткий госконтроль над всем, чем только можно, которым было характерно предыдущее десятилетие, вдруг в одночасье сменился весьма и весьма либеральным режимом.
Не для всех, а только лишь для больших, очень больших денег. Эти деньги полусотни гигантских Корпораций, считались единственным оплотом против гибели страны в международной экономической мясорубке. В том Мальстреме, в котором исчезли иные, менее экономически развитые страны, и даже пара мелких европейских государств, не присоединившихся когда-то к Единой Европе.
Теперь же весь мир поспешно строил экономические щиты против поглощения и слияния. Кто мог — объединялся. Кто не мог — поспешно продавался. Ибо завтра могло быть поздно, и то, что сегодня готовы были купить, завтра могли просто забрать.
