Добровольцы уже грузили на машины трофеи: четыре автоматические пушки, шесть пулеметов, сто пятьдесят ружей и автоматов, пятьдесят револьверов и большое количество боеприпасов. Замок был настоящим арсеналом, но самой ценной из всех находок был совершенно новый печатный станок.
- Непонятно, что они собирались делать со всем этим на Земле?
- Один пленный показал, что Хоннегер возглавлял фашистскую организацию, - ответил Луи.
- Нет худа без добра. Теперь будет чем встретить гидр.
- Кстати, с тех пор их больше не видели. Вандаль и Бреффор заканчивают вскрытие маленькой гидры; они ее положили в бочку со спиртом. Этот Бреффор просто незаменим! Он уже научил деревенских ребят лепить глиняную посуду, как это делают индейцы Южной Америки.
Когда мы вернулись в деревню, было четыре часа пополудни - сражение продолжалось меньше дня. Я добрался до дому и заснул как убитый. На следующее утро ко мне пришел посыльный от Луи. Он предупредил, что сейчас начинается суд над пленными, и я, как член Совета, должен в нем участвовать.
Суд собрался в большом сарае, превращенном по этому случаю в зал заседаний. Члены Совета сидели за столом на возвышении.
Солдаты рылись в чемоданах, жадно хватали бронзовые чеканные чаши работы местных мастеров, рвали друг у друга пыльные шкуры гепардов. Они были потны и возбуждены, не спускали пальцев с курков маленьких черных автоматов, зажатых под мышкой.
Особенно им понравилось содержимое чемодана Дарамолы, франта-шофера, известного во всем Луисе хвастуна и покорителя женских сердец.
Офицер, совсем еще парнишка в форме ВВС Гвиании, был растерян. Солдаты явно ему не подчинялись. Их жадные руки тянули к себе все, что они находили в машине, чудом очутившейся здесь, у последней заставы повстанцев, в тридцати милях от Каруны -- столицы северной провинции Гвиании.
Один из них, воспользовавшись случаем, схватил кинокамеру.
-- Вы снимали Каруну? -- крикнул он на плохом английском языке. -- Именем армии я конфискую эту штуку.
И тут оцепенение покинуло Петра. Он решительно шагнул к машине.
-- Назад! -- испуганно крикнул парнишка срывающимся голосом, отступая и угрожающе поднимая автомат. -- Назад!
-- Отведите нас в штаб первой бригады! -- зло выкрикнул Петр. -- Майор Нначи разрешил нам покинуть Каруну.
-- Вы снимали город! -- неуверенным голосом повторил солдат. Он был небольшого роста, и глаза его были полны ужаса. -- Вы снимали Каруну!
-- У вас есть разрешение на съемку? -- сухо спросил офицер-летчик. Он нервничал, поминутно поглядывая на "джип", приткнувшийся под большим кустом у обочины. Из пятнистого "джипа", торчала суставчатая антенна, и радист -- массивный, пучеглазый мулат-сержант в танковом подшлемнике разговаривал с кем-то на певучем южногвианийском наречии.
-- Мы были в штабе, -- твердо повторил Петр. -- Майор дал нам "о'кэй"!
-- Да прекратится ли это когда-нибудь! -- неожиданно взорвался Жак и тоже шагнул к машине. -- Так мы никогда не доедем до Луиса.
-- Они снимали Каруну! -- опять сказал маленький солдат. -- Они шпионы. Их надо расстрелять!
-- Попался бы ты мне, когда я служил в Алжире, -- пробормотал по-французски Жак.
-- Что? -- спросил летчик.
-- Ладно. Я засвечу пленку, -- устало махнул рукой Петр. -- Отдайте камеру...
Мулат тяжело выпрыгнул из покачнувшегося "джипа", окинул взглядом всех четверых и остановил его на Петре -- вернее, на небольшом значке, сверкавшем у Петра на нагрудном кармане серой дорожной рубашки.
Значок был из низкопробного желтого золота -- ощерившийся лев стоял на задних лапах.
Большие выпуклые глаза сержанта многозначительно прищурились, но, кроме Петра, этого никто не заметил.
-- Пропустить! Из штаба сообщили... У них есть разрешение на выезд...
Маленький солдат все еще топтался в нерешительности. Петр почти вырвал у него кинокамеру.
-- Езжай! Чего стал! -- рявкнул мулат, обернувшись к Дарамоле. -- И вы, мистер... Нечего вам тут делать.
Это он крикнул Анджею Войтовичу, молча стоявшему все там же, у канавы, и растерянно наблюдавшему всю сцену сквозь профессорские очки в тонкой золоченой оправе. Потом он опять обернулся к Петру и поднес руку к козырьку.
Офицер-летчик теперь уже знал, что делать, -- он подчинялся приказу:
-- Езжайте!
Маленький солдат с сожалением смотрел на кинокамеру, пока Дарамола торопливо кидал в багажник распотрошенные чемоданы. Свои вещи он складывал аккуратнее, несмотря на весь страх.
Мотор машины взревел.
Летчик махнул рукой:
-- Езжайте!
Жак зло сплюнул и ткнул шофера:
-- Ну!
Повторять приказание не пришлось. Первые полсотни миль ехали молча.
Затем Дарамола с облегчением сказал:
-- Они хотели нас расстрелять!
-- Ерунда! -- усмехнулся Жак.
-- Нет, хотели. Я понимаю их язык. Они южане.
-- Ты трус, как и все твое племя! -- отрезал Жак.
Ветер гудел за поднятыми стеклами, врывался в кабину сквозь вентиляционные отверстия на щитке приборов. Пассажиры молчали.
-- Никакого приказа из штаба, чтобы нас пропустили, не было, -- опять заговорил Дарамола. -- Полукровка сам все придумал...