Сид не принадлежал к породе чувствительных людей, чахнувших над отжившими свой век безделушками, но у него, действительно, сохранилось несколько предметов, принадлежавших Этайн. Они лежали в небольшом ларце, который он не открывал.… Фиргалл тогда на миг задумался. Ни разу. Ни разу, с тех пор как замкнул в него горстку вещей, когда-то служивших ей, когда-то имевших значение, но после её смерти превратившихся в бессмысленную груду – дерева, камней, железа. Фиргаллу не нужно было смотреть на них, чтобы вспомнить, не нужно было прикасаться к ним или нюхать, чтобы воссоздать в мыслях лицо Этайн или её запах, в совершенстве, без малейшей погрешности. Этайн давно уже стала частью Фиргалла, впечаталась в тело и душу.
Сид отдал Гнеде небольшой самшитовый гребень. Наверное, у Этайн было много других, более ценных, выполненных из кости, испещрённых узорами и отделанных драгоценными камнями, но этот безыскусный деревянный гребешок, казалось, являлся её воплощением. Этайн не требовались украшения, чтобы сиять. Она была совершенна в своей простоте, и сид с невольным почтением смотрел, как Гнеда приняла вещицу, благоговейно держа её на раскрытых ладонях, точно святыню. Он знал, что девушка никогда не посмеет расчесать им волосы, что спрячет его в глубине своего тайника и станет доставать редко и украдкой, позволяя пальцам пробежать по тёплой древесине в качестве высшей награды, смакуя эти мгновения, как изысканное лакомство.
Сид видел, что у него получалось. Она входила в семью, исподволь становясь её частью. По рассказам Фиргалла и крохам, добытым в истрёпанных свитках, она создавала в своей голове образы родителей, и он знал, что отец занимал там особое место. Фиргалл преклонялся перед Этайн, и она представала для Гнеды светлой богиней, прекрасной, безукоризненной, но далёкой и недостижимой. Отец же, неприязни к которому сид не мог и не собирался скрывать, нуждался в защите девушки, в её оправдании. В своём несовершенстве Ингвар был гораздо ближе дочери, и Фиргалл понимал, что сам виноват в этом.
Он смотрел на Гнеду, видя, как в её глазах вместе с вопросом нарастает беспокойство. Только теперь, наблюдая за девушкой со стороны, сид осознал, насколько сильно она изменилась за время, проведённое под его и Айфэ опекой. Нынче в ней почти не осталось ничего детского — ни во взоре, который стал умнее и проницательнее, ни в теле, которое вытянулось, хотя и не приобрело особенной округлости. Ежедневные упражнения, прогулки верхом и частая походная жизнь закалили и укрепили её, развив природные склонности. Гнеда была меткой и ловкой, хотя и не отличалась выдающейся силой. Фиргалла восхищали её выносливость и упорный дух, но он замечал, что сильные переживания могли подорвать во всём остальном довольно хорошее здоровье.
Другой неожиданностью для сида стал податливый и открытый ум девочки. Она на лету схватывала новое, быстро и без видимого труда осваивая сразу два незнакомых языка. Гнеда обладала отличной памятью и точно воспроизводила однажды увиденный чертёж. Её суждения были ёмкими и дельными. Несомненно, часть этой заслуги принадлежала старому Домомыслу, с детства окружившего девочку книгами. И пусть Фиргалл не раз мысленно фыркал над их содержимым, когда Гнеда делилась воспоминаниями – трудно было ожидать, чтобы в глухой деревушке имелся доступ к передовым знаниям, – она была грамотна и привычна к умственному труду. Гнеда была прекрасной ученицей.
Её любил Айфе, и немудрено — сына покорили добрый нрав, искренность и трогательная ранимость.
К своему неудовольствию Фиргалл не мог не признать. Она нравилась ему. И, если бы у него была дочь, Фиргалл хотел бы видеть её похожей на Гнеду.
Сид нахмурился и отвернулся от девушки, без объяснений разрывая зрительную нить.
У него нет и никогда не будет дочери.
Он не позволит себе к ней привязаться.
Фиргалл прекрасно знал правила игры. Ведь он сам её придумал.
***
Жизнь в Кранн Улл текла по-старому, но Гнеда знала, что после произошедшего лёд между ней и опекуном треснул. Что-то незримо изменилось, словно воздух вокруг перестал быть разреженным и стало легче дышать. Теперь сид брал её на прогулки, во время которых, к удивлению девушки, вместо уроков они могли просто беседовать. Конечно, Гнеда никогда не чувствовала себя с Фиргаллом так же свободно, как с его сыном, но и прежней скованности возле наставника она больше не ощущала.
Зима подходила к концу, но Айфэ всё не возвращался, и Гнеда подозревала, что это происходило по воле Фиргалла. Отчего-то ему претила их дружба. Возможно, потому что само нахождение рядом с ней было опасным.
Весна наступила быстро и неожиданно. Казалось, ещё вчера ничто не предвещало перемены, но вот уже послышалось журчание невидимых ручьёв и под стремительно истлевающим саваном снега зачернела обнажённая земля, заставляя зверей и людей жадно принюхиваться к забытому за зиму густому, влажному запаху жизни.
