Что делать, если еще вчера ты был успешным хирургом в частной клинике Москвы, а уже сегодня вся твоя жизнь разлетелась вдребезги. Возможно, нужно остановиться, выдохнуть и вернуться к истокам. Туда, откуда начался твой путь.
Раздражающе наглый и яркий солнечный лучик, упирающийся мне прямо в лицо, все-таки заставил открыть глаза, точнее, попытаться сделать это. Слишком… Слишком ярко, слишком мутно, слишком больно. И отвернуться от солнца не получается. Так, еще раз, осторожно, слегка приоткрываю глаза, пред взором все плывет, голова болит, когда пытаюсь перевести взгляд, солнце слепит. Но кое-как, урывками, сумел разглядеть-таки, что лежу на кровати, в помещении, с кучей медицинского оборудования, сам весь в бинтах и гипсе. «Реанимация, а почему? Точно! Я же вчера … М-м-м-мать.»
Вспомнил. Меня вчера бросила женщина. Невеста, как я привык думать. Та, кому я собирался сделать предложение. «Ты женат на своей работе, зачем тебе вторая жена?», — так она сказала. По ее словам, она устала, оттого, что меня нет рядом, оттого, что она живет, будто в клетке. «И еще я встретила другого мужчину», — огорошила она меня: «того, кто может быть со мной рядом, кто ценит меня, а не пропадает вечно на операциях»
Я был в ярости, сначала не верил, что онавсерьез поступает так со мной, наорал на нее, назвал «шалавой». Сказал выметаться, нахер, из моей квартиры. Прыгнул в мобиль, и уехал, чтобы не сорваться, и не кинуться на нее с кулаками. Поехал в бар и большую часть этого мартовского вечера потратил на то, чтобы напиться. Нет, не так, не напиться — «нажраться», «в сопли», «до поросячьего визга», «в говно», наконец. Дальше помню отрывочно: вот бармен предлагает мне вызвать такси, а я отказываюсь, говоря, что доеду на автопилоте, вот я еду по ночному городу, вот решаю, что автопилот отчего-то глючит, и выключаю его, дальше управляю сам, причем еду быстро, буквально мчусь навстречу судьбе, вот кто-то выскочил на дорогу перед машиной, я дернул руль вправо, и, кажется, врезался в бордюр. Дальше не помню. Да и сейчас, все плывет, мысли, словно каменные, ворочаются тяжело-тяжело. И чертовски холодно, буквально до дрожи. Больно не только глаза, болит, кажется вообще все, что может болеть, ломит мышцы, болит голова, саднит горло, тошнит. В общем, ощущения как после наркоза. А ну да, я ведь, скорее всего после наркоза и есть. Попыталсяпозвать врача, вместо голоса раздалось вялое сипение. Но видимо, уже заметили, что я очнулся, раздался звук открываемой двери и последующих легких шагов. Кто-то остановился неподалеку от моей койки.
— Очнулся, говоришь? Ему же солнце прямо в глаза, почему тонировка не включена-то, включи! Приставучий солнечный луч тут же стал, словно бы размываться, и пропал.
— Можешь открыть глаза? — Это уже видимо мне. Я открыл глаза и попытался сфокусировать взгляд на говорящем, сейчас, это оказалось намного проще.
— Говорить можешь? — я снова просипел, пытаясь ответить.
— Понятно. Тогда, моргай в ответ, если отвечаешь «да». Узнаешь меня? — Я моргнул, это был мой коллега, Александр Петрович Григорьев, отличный хирург и хороший товарищ, правда, со специфическим чувством юмора. Из-за специфики своей работы он с насмешкой относился к смерти, при этом, отдавая ей дань в виде доскональной аккуратности и, я даже сказал бы педантичности при работе. У него все всегда было на своем месте, все всегда записано, и в электронную историю болезни, и продублировано от руки на бумаге. А других врачей и вообще медперсонал, которые, по его мнению, слишком поверхностно отнеслись к своим обязанностям, он троллил нещадно, в красках рассказывая как именно, может умереть в муках пациент, из-за подобного «разгильдяйства», причем обычно для таких красочных рассказов выбирал время приема пищи. Конечно медработники люди привычные к особенностям процесса жизнедеятельности, но кое-кого, обычно молодых и впечатлительных, все же пробирало, особенно когда он подкреплял свои рассказы фотографиями и видеозаписями. Александр работал хирургом еще до того, как я в медицинский поступил, и поэтому шуток его и в мой адрес перепадало, особенно поначалу, но не скрою, многое он до меня донес, теперь и я стараюсь за всем следить и считаю, что лучше перестраховаться. И раз он мой врач, значит, и лежу я в медцентре, в котором работал, правда, в непривычном для себя амплуа.
— Итак, ты, Странницкий Степан Всеволодович, две тысячи двенадцатого года рождения, тридцать три полных года, нейрохирург в московском филиале клиники “HyperMed”
Он замолчал и выжидающе посмотрел на меня. Я моргнул, все правильно, все так.
— Ох и натворил же ты дел Стёпа! Но ладно, все потом, тебе нужен покой и отдых. Сейчас тебе поставят обезболивающее с панацином, и спи, восстанавливайся.
