Я вытянула обе руки вперед. Грустный человек постучал кончиком карандаша по внешней стороне моей правой ладони. На коже тут же проявились черные цифры. Я чуть не застонала – еще одна татуировка! Мало мне всех моих бед!
– Видел? – бесцветно спросил человек полицейского, указывая на пятно клятвы.
Тот ухмыльнулся:
– Не учи ученого. Разберемся.
Человек опять вздохнул и сгорбился над книгой, добавляя новые закорючки к строке с номером. Полицейский повел меня к двери, которая находилась за спиной грустного человека.
За дверью обнаружился еще один зал поменьше первого, большая часть которого была отгорожена решеткой с толстыми прутьями. В углу за столиком посапывал усатый толстячок в форме. Полицейский снял с меня наручники и бросил их на стол. Усатый подскочил, разбуженный громким звуком. Из камеры раздалось ворчание. Охранник провел рукой рядом с решеткой, и пара прутьев разошлась, образовав проход. Стоило мне пройти внутрь, как прутья замкнулись за моей спиной. Полицейский ушел.
Камера была освещена тусклым светом закрепленного под потолком шара. В одном углу в плечом к плечу сидели две женщины и, накрывшись одним покрывалом на двоих, тихонько перешептывались. Рядом, завернувшись в такое же покрывало, спала грязная старуха с растрепанными волосами. Молодая полная женщина сидела у решетки, обняв себя за ноги, и напевала, покачиваясь. Низкая деревянная стенка в другом углу скрывала туалетную яму. Меня замутило.
– Первый раз, что ли?
Я обернулась на голос. Усач-охранник качал головой.
– Обед ты пропустила. Вечером отправят всех в новое здание. Бери, вон, покрывало из кучи и спи, что тут еще делать.
Сам он зевнул и, прислонившись к стене, засопел как ни в чем не бывало.
Я нерешительно потянула покрывало из кучи посреди камеры. От него несло псиной, но каменные стены распространяли холод, и мне пришлось, подавив отвращение, закутаться в потертую шерстяную ткань. В голове было настолько пусто и одновременно напряженно, что если бы можно было запустить туда теннисный шарик, он стал бы с нечеловеческой скоростью метаться от стенки к стенке. Монотонный шепот двух женщин незаметно погрузил меня в неспокойный сон, в котором я, увлекаемая тяжелым рюкзаком вниз, тонула в темной воде среди красных яблок.
Я проснулась от того, что хлопнула дверь и охранник крикнул:
– Па-адъем!
Из-за искусственного освещения было невозможно понять, сколько времени прошло. Я с радостью кинула покрывало обратно в кучу. По крайней мере, оно выполнило свое предназначение и согревало меня, пока я спала.
– По одной на выход, – распорядился уже знакомый румяный полицейский, – Ари! Тун, Тео! Эйк! Пять-девять-одиннадцать!
Две женщины из-за агрессивного макияжа и роскошных темных кудрей казались близняшками. Они обе были одеты в черные шаровары и узкие кружевные кофты с низким круглым вырезом. Я ссутулилась и прошла последней в образованный разъехавшимися прутьями проход. Внезапно оживился тетушкин голос и посоветовал выпрямиться и идти с гордо поднятой головой, как королева к гильотине. Я споткнулась и случайно толкнула старуху, шедшую впереди меня. Та сразу заголосила, а полная женщина начала истерично смеяться. Полицейский рявкнул:
– Молчать!
Воцарилась тишина. Усатый толстячок качал головой, а я мечтала провалиться сквозь пол. Тоже мне, королева выискалась!
Полицейский сковал нас одной цепью, вывел из здания и поместил в большую крытую конную повозку, разделенную решеткой на две узкие секции, в одной из которых уже толкалась дюжина мужчин. Тун и Тео вызвали в мужской половине возбужденные перешептывания, кто-то засвистел, и одна из женщин кокетливо повела плечами и послала в воздух поцелуй. Полицейский прикрикнул, что еще один звук – и завтра все останутся без еды. Старуха забеспокоилась, заметалась в узком пространстве, но женщина шикнула на нее, и та затихла.
Небритый мужичонка все не унимался и шептал что-то, звал, прижавшись лбом к прутьям решетки, которые были слишком узкими, чтобы просунуть сквозь них руку. Кто-то беспрестанно чихал, в перерывах между чихом кляня всех богов. Повозку трясло меньше, чем прицеп, копыта лошадей размеренно стучали по булыжнику. Я прислонилась к стенке и выглядывала в узкое боковое окошко под потолком. Солнце только зашло, алое закатное небо освещало крыши. Я представила себе, как, отражая закат, бегут красные воды Чернильной реки сквозь темные холмы, а в низинах светятся желтыми огнями окна домов. Семьи сидят за столами, в кружках дымится мятный чай. Алина сейчас тоже пьет чай, смотрит, как в соседнем доме гаснет и загорается свет, и вдыхает аромат цветущих лип. Я закрыла лицо ладонями и постаралась не всхлипывать слишком громко.
Я поняла, что мы проехали мост над рекой, потому что затихшая на время связь с колдуном снова дала о себе знать. Я ощущала, как приближается пульсирующий комок злости, ожидающий моего возвращения. Повозка свернула, вновь отдаляясь от дома колдуна. Я встряхнула плечами, сбрасывая с себя чужие чувства.
