Потом вызывает с полки Атлас и, чувствуя в груди горе и злость, точно сжатые пружины, бродит по дорогам Земли. В зимнем свете мелькают офисные небоскребы, на светофоре остановился мусоровоз в потеках грязи, дальше Констанция огибает холм и видит огороженный, сияющий огнями комплекс с охраной в воротах, за которые камеры Атласа не заглядывают. Констанция пускается бегом, словно гонится за нотами далекого, недостижимого пения впереди.
Как-то ночью, после шести недель одиночества в гермоотсеке № 1, Констанции снится, что она в столовой. Столы и лавки исчезли, на полу нанесло глубокие барханы ржаво-красного песка. Констанция кое-как выбирается в коридор, идет мимо закрытых дверей пяти-шести кают и заходит на ферму № 4.
Стены исчезли, во все стороны тянутся выжженные бурые холмы. Потолок — клубящаяся красная дымка, а тысячи стеллажей тянутся на километры и до половины занесены песком. Возле одного стеллажа она находит папу; он стоит на коленях, спиной к ней, песок сыплется сквозь его пальцы. Как раз когда она хочет тронуть его за плечо, он оборачивается. На лице соленые потеки, ресницы в пыли.
— У нас в Схерии, — говорит он, — была за домом ирригационная канава. Даже когда она высыхала…
Констанция резко просыпается. «Схерия» — просто слово, которое звучало в папиных рассказах о доме. «В Схерии на Беклайн-роуд». Констанция знала, что это ферма, на которой родился и рос папа, но он всегда говорил, что здесь жизнь лучше, чем там, и Констанции никогда не приходило в голову поискать Схерию в Атласе.
Она ест, причесывается, прилежно высиживает уроки, говорит, пожалуйста, Сивилла, прямо сейчас, Сивилла.
— Спасибо, Сивилла, теперь мне можно в библиотеку?
Она бежит к коробке с бумажками, пишет: «Где находится Схерия?»
Непонятно.
Констанция берет новый листок, пишет: «Покажи мне все библиотечные материалы про моего папу». С третьего яруса к ней слетает тонкая пачечка документов. Свидетельство о рождении, сертификат об окончании средней школы, написанная учителем характеристика, почтовый адрес в юго-западной Австралии. Когда Констанция переворачивает пятую страницу, на стол спрыгивает тридцатисантиметровый трехмерный мальчик — младше, чем она сейчас. «Привет!» Он одет в джинсы и джинсовую куртку, на голове — шапка рыжих кудряшек. «Меня зовут Итан, я из Наннапа в Австралии, и я люблю ботанику. Давайте я покажу вам свою теплицу».
Рядом с ним появляется строение из деревянных рам и примерно миллиона разноцветных пластиковых бутылок, разрезанных, сплющенных и сшитых между собой. Внутри, на аэропонных стеллажах, отчасти напоминающих ферму № 4, в десятках лотков зеленеют растения.
Когда он улыбается, Констанция видит его резцы. Она знает эту походку, это лицо, эти брови.
Констанция хватает листок бумаги, вызывает Атлас, вступает в него, и длинная иголка одиночества пронзает ей грудь. Когда папа увлеченно о чем-нибудь говорил, из него проглядывал этот мальчик. Фотосинтез был любовью его жизни. Он говорил, что растения несут в себе мудрость, которую людям не понять — слишком краток их век.
— Наннап, — говорит Констанция в пустоту. — Австралия.
