Он сплюнул эту горечь, облизал пересохшие губы – не помогло. Тогда, почти не таясь, он перевернулся на спину, взялся за край карниза и, совершив подъем переворотом, оказался у ног атлета. Каменный сосед был выше, однако стоял, полуприсев на согнутую ногу, поэтому Сколот встал ему на колено, ухватился за вытянутую руку и сначала сел верхом на шею, после чего встал на плечи. И было наплевать, заметили его внизу или нет.
Опираясь на железный слив подоконника, Сколот перенес ногу на голову атлета и чуть не сверзился. Почудилось, сломал каменную шею, но оказалось, таджики даже помет с головы не смели – опылили его с краскопульта, как и старые птичьи гнезда под картушем, отчего воин стал будто с волосами. А на самом деле был лысый. Прическа осы́палась на плиты парадного крыльца, но Сколот на это не обратил внимания, поскольку наконец-то удалось заглянуть в окно.
Стратиг стоял возле камина спиной к окнам и смотрел в огонь. На плечах его была какая-то бордовая, длиннополая одежина, напоминающая плащ, а волосы стянуты ремешком-главотяжцем…
На пляже двое мужчин не приближались к Корсакову, а расположились возле гологрудой стареющей девицы, завели с ней нарочито веселую беседу, но своего пристального интереса не скрывали – откровенно разглядывали его и Роксану; не исключено, даже слышали обрывки их разговора. Оба сняли пиджаки и рубашки, подтянули пару лежаков, устроившись рядышком, и плакатный тип на правах старшего уже примерял свою пятерню к зрелым, сочным персям. Слышался зазывный смех и одновременно шлепки – девица била его по рукам. Однако растелешаться полностью они не спешили, сохраняя таким образом боевую готовность к преследованию.
Когда агентесса, познакомившись с морем, подалась осваивать сушу, Марат сам подошел к этой компании и только тут, вблизи, разглядел необычные, с вишневым отливом, глаза девицы – вероятно, вставила цветные линзы, однако выглядела естественно и притягивала внимание. Это и подтолкнуло его нарваться на скандал. Корсаков поставил ногу на лежак и сначала откровенно, с циничной усмешкой, уставился на полуобнаженную красавицу. За такое хамское поведение в России можно было без разговоров, сразу схлопотать по физиономии. В тот момент иного средства перехватить инициативу он не нашел, а сделать это следовало немедля, поскольку победа в психологическом поединке приносила положительное очко вне зависимости от исхода будущего диалога. Этому еще в школе учили: лидерствует тот, кто сразу же определяет себе место, причем любым способом и в любой ситуации, будь то перед тобой враги или друзья. И особенно друзья, ибо хорошая дружба всегда возникает после драки.
Как и предполагал Корсаков, сынок бывшего члена Политбюро болгарской компартии такого поворота не ожидал, верно изготовившись брать его измором, и заерзал на своем лежаке. Его товарищ, скорее всего «адвокат», похлопал по икре и заговорил по-французски:
– Мсье, мсье?..
Марат все еще натягивал улыбку, как резиновую маску противогаза.
– Ты мне нравишься, – сказал он девице по-английски. – У тебя потрясающие глаза, никогда таких не видел. Пойдем со мной?
Плакатный уже почти подержался за ее грудь и должен был взорваться от такой наглости, однако не взорвался, а лишь подался вперед и привстал, намереваясь что-то объяснить по-джентльменски; Корсаков не глядя и с силой пихнул его пятерней в лицо.
– Сидеть, папаша, – добавил по-русски, а сам не сводил глаз с девицы. – Ну что ты смотришь? Не понимаешь?
И повторил свое предложение на французском.
Кажется, и гологрудая столь решительных действий от него не ожидала, хотя давно и плотно клеилась взглядом, таращилась и изредка моргала подуставшими, но не утратившими любопытства глазками. Везло ей в этот день: то никого, то сразу трое и в драку…
В тот миг «адвокат» наконец-то кинулся защищать своего клиента. Он внезапно перехватил ногу Марата, рванул на себя и опрокинул его на песок. Но воспользоваться броском не успел или посчитал, что этого достаточно, – отскочил в сторону. Марат сделал кувырок через голову и попал в объятия плакатного – оказалось, «адвокат» дорогу уступал клиенту! Мгновенно рассвирепевший и грузный, тот повис на шее и пытался сделать подсечку, размазывая по щеке Корсакова пенную, мерзкую слюну.
– Задницу порву! – рычал при этом на французском. – Драные янки, везде вы суетесь!..
За борзого американца, что ли, приняли?
А «адвокат», вдруг очутившись сзади, с маху ударил ногой по спине. В печень целил, однако угодил в позвоночник. Гологрудая завизжала, соскочила со своего лежака и, показалось, тоже норовила вцепиться в Марата когтями. Он резко присел, вырвался из могучих лап плакатного, врезал ему в челюсть и пнул «адвоката». Надо было отбиваться от них по-настоящему, но столь резкое сопротивление Корсакова шокировало: если это были они, наследник хозяина дома с адвокатом, то не должны бы доводить дело до жесткой драки. Грудь и рука плакатного были в крови, и кровью же налились взбешенные его глаза. Он встал в боксерскую стойку и, как профессионал, начал прощупывать защиту Марата, выискивая брешь.
