В популярном спектакле, который любили и дети, и взрослые, они обе очень смешно изображали противную фрекен Бок. Зал дружно потешался над домомучительницей, не понимая, что на самом деле это была несчастная одинокая женщина. Почти трагическая фигура.
Советская власть стремительно дряхлела. Один за другим ушли в небытие кремлевские старцы, и подул свежий ветер, в руководстве появились молодые лица. Вдруг наступила эпоха, когда стало можно говорить и делать что угодно.
В Доме актера был устроен вечер ветеранов. Увешанные орденами фронтовики веселили всех смешными историями. Они не хотели вспоминать свою войну страшной. И Анна на равных с ними сидела в уютной театральной гостиной: смеялась, пила чай, принимала от молодежи розы. Кто бы мог подумать, что она доживет до таких почестей?
Когда пришла ее очередь рассказывать, она тоже заговорила о себе с улыбкой, как будто плен и ссылка случились не с ней. У нее даже хватило наглости объявить, что сейчас она исполнит песенку, которую пела для немцев в оккупированной Вязьме.
Возраст актрисы взывал к снисхождению, но глаза молодых сразу стали жесткими. Молодые хорошо знали войну по фильмам и книгам. Старуха слишком близко подошла к линии, за которой заканчивалось белое и сразу начиналось черное. Она не прятала свой грех. Наоборот, зачем-то хотела рассказать о нем. Из ума, что ли, выжила?
Встав у рояля, Анна дребезжащим голоском начала выводить французский куплет. Но Пекарская не была бы Пекарской, если б не созорничала. Она ускорила темп, песня окрепла, глаза певицы заискрились, а в ее расставленных, чтобы не упасть, тощих ногах почудилась былая сила.
В самом конце она сделала медленный выдох.
– Ф-ф-се…
И съежилась, изображая сдувшийся шарик.
Этот момент всем и запомнился.
Обычный утренний ритуал: несложная старушечья гимнастика в постели, потом Пекарская поставила чайник, заварила чай, плеснула в него молока и с чашкой присела перед телевизором.
На экране, как всегда, сменяли друг друга новости – одна тревожнее другой. А Ельцин с напарафиненной челкой уверял страну, что переход к свободе не бывает легким. Потом началось ежедневное телешоу – в студии орали и дрались тетки из одного поселка. Все они были, как на подбор, с короткими стрижками и в цветастых синтетических свитерах, под которыми колыхались необъятные груди.
Когда этот скандал прервался рекламой геля «для очищения ворсинок кишечника», Пекарская переключила канал, другой, третий: «ты зачем труп оставил, крови натекло», «я тебя размажу, падла», «та еще шлюха, и убить могла запросто. Она нам заказы на девочек подкидывала». Смотреть было нечего, лицо новой свободы оказалось уродливым.
Выключая телевизор, Анна не сдержалась:
– Черт знает что такое! Опять как на зоне.
Зазвонил телефон. Незнакомая режиссер документального кино хотела сделать о ней фильм – с интервью, архивными кадрами и отрывками из старых ролей.
Анна не загорелась ее идеей.
– Ох, вряд ли у нас получится. Вы будете предлагать одно, я – совсем другое. Ругаться начнем. И вы скажете – вот капризная бабка попалась!
Но режиссер не отставала. Конечно, они начнут спорить. Зато получится фильм, который будут смотреть и через много лет. Творчество и судьба Пекарской должны остаться на экране.
– Пожалуйста, не отказывайтесь прямо сейчас. Позвольте мне перезвонить через несколько дней, – напоследок попросила она Анну.
Пекарская подошла к проигрывателю, поставила пластинку. Когда ария Царицы ночи сменилась «Аве Марией», она вспомнила Воркуту. Артисты выступали перед пленными в немецком лагере на Безымянке. Лагерный чин предупредил: «Чтоб по-немецки в песнях ни слова. Но композиторов можно любых играть».
Они так и сделали. Анна исполнила арию из «Сильвы», потом пианист заиграл «Аве Марию». Музыка зазвучала как молитва без слов. Каждый оказался с ней наедине. Некоторые пленные не смогли сдержать слез. Сами актеры и музыканты, даже охранники были не менее взволнованы. Глядя на лица людей, зритель мог поверить, что в мире больше никогда не будет войн. И совершенно не имело значения, что это чудо происходило в убогом бараке на самом краю света.
Где-то ведь это все записано, кроме ее собственной памяти? Произнесенные десятки лет назад слова повторяются эхом, шаги становятся гулкими, интерьеры раздвигаются, как в сказке, а прошлый неприглядный быт вдруг кажется значительным, даже живописным. Какая прекрасная и тяжкая ноша – жизнь. И она ее вытерпела.
Анна достала из шкафа коробку с фотографиями. На самом верху лежал снимок конца двадцатых. Очень хорошенькая брюнетка с модной стрижкой сидела, подтянув коленки к подбородку, обхватив свои стройные ноги в модных туфельках.
Пекарской странно было разглядывать себя, словно чужого человека. Эту юную азартную особу собственный пупок волновал больше всех трагедий мира. Безжалостное сяйво еще не развернулось над ее головой. «Надо жить рассудком, – умничала она в своем крошечном ежедневнике. – О сердце можно вспомнить, когда достигнешь успеха».
