– Тотем-том-том, тотем-том-том… – замурлыкал полный, с неожиданной пластичностью пробираясь между рядами. – Уже вижу эту Пекарскую на нашей сцене. Ух! И «герлс» рядом с ней на подтанцовке!
– Конечно, на подтанцовке, – как-то бесцветно ответил Костя. – Я понимаю. Просто Леночка…
У него еще теплилась надежда на карьерный взлет талантливой Леночки. Но он услышал:
– Всем нашим звездочкам придется потесниться, потому что появится настоящая звезда! Впервые у меня сомнений нет! Только мандражирую я что-то… – признался полный, когда они проходили на задворки сцены. – Прямо как будто снова гимназистом стал. Как будто приму иду уговаривать.
Они уже приблизились к грим-уборным, когда на их пути возникло неожиданное препятствие. Это был один из музыкантов.
– Товарищи, а вы куда?
Он стоял с банджо в одной руке и брезентовым чехлом в другой. В стороне другие участники джаз-банда тоже убирали свои инструменты.
– Здравствуйте, товарищ, – полный заговорил деловым тоном. – Нам бы с Пекарской побеседовать.
– Она не может выйти, она переодевается, – предупредил музыкант, сверля их взглядом. Он сжимал свое банджо как меч.
– Мы подождем! А… подскажите-ка нам, будьте так любезны, как ее по отчеству называть?
– Георгиевна… – не сразу сообщил банджоист, словно это был секретный код, и вдруг задал вопрос в лоб: – Вы случайно не собираетесь украсть нашу Аню?
Незваные посетители заулыбались, только усилив его подозрения. Он принялся сердито запихивать банджо в чехол.
– Приходят тут разные, пытаются разбить наш дружный коллектив, – громко сказал музыкант, обращаясь к своему инструменту. – Да только уходят ни с чем! Потому что предложить ничего приличного не могут. Зато у нас – популярность и напряженный график! Гастроли по всей стране.
Его уверенность была напускной. Прежние незваные гости имели повадки мелких ловкачей, а за этими двумя – он сразу это почувствовал – стояло нечто серьезное, в их умных глазах сквозила привычка к власти.
Неожиданно из актерской кабинки появилась сама Пекарская. Она оставалась в костюме Ванды. Вблизи актриса была даже красивее, чем на сцене. Гармония ее облика казалась охранной грамотой, выданной самой природой. И при этом в ее лице было что-то от мудрой совушки, которая ничего не упускает в людских повадках.
– Анна Георгиевна, позвольте представиться, – подошел к ней полный. – Семен Федорович Турынский, режиссер. А это, – он кивнул на своего спутника, – Константин Владиславович Степнович, наш балетмейстер.
Анна сразу узнала хореографа. В годы революции он выступал в артистическом подвале в Киеве. Но он, конечно, не помнил робкую девочку с леденцами и морковным чаем.
– Ну вот! Я не ошибся! – вмешался исполнитель на банджо. Его голос взял высокую ноту и зазвучал как в древнегреческой трагедии. – Анна, они хотят украсть вас у нас!
Остальные музыканты, поняв, что происходит нечто чрезвычайное, тоже подошли к ним.
Директор рассмеялся.
– Не украсть, а… Анна Георгиевна, мы просто хотим вам сцену покрупнее предложить.
Пекарская улыбнулась, поиграла своим индейским перышком.
– И где же эта ваша сцена?
– Ох, самое важное я и не сказал! Мы из «Аркады».
Ее ироничные глаза осветились радостью.
– Приглашаете меня на прослушивания?
– Нет, – покачал головой Турынский. – Я приглашаю вас именно в труппу, а не пробоваться. Предложение руки и сердца!
Жара не спешила уходить из Москвы. В конце августа немного полили дожди, но в сентябре лето вернулось, оказавшись по-бабьему щедрым. В тот день окна в театре на Большой Садовой были широко распахнуты. Грандиозное здание с большим куполом и псевдоампирными колоннами прежде было цирком. Теперь в нем размещался музыкальный холл «Аркада».
В полуподвале, если смотреть из сада, работали художники и декораторы. Перед их окном рядом с чахлым кустом шиповника обычно толпились мальчишки и взрослые бездельники. Склонив головы, они завороженно наблюдали, как после нескольких уверенных мазков на девственных листах будущих афиш появляются необычные шрифты, огромные лица с белоснежными улыбками и фигуры в разлетающихся одеждах.
В этот раз над подвальным окном замер лишь один любопытный старичок в тюбетейке. Засматриваться было особенно не на что: художник просто закрашивал имя на старой афише. Спектакль, поставленный по мотивам очередной американской пьесы, шел уже полгода. Но старика привлекла интрига, скрытая за сменой ведущей актрисы.
– Что означает сей сон в книге живота нашего? – спросил он неизвестно кого. Его голова в тюбетейке мелко затряслась.
– Тэк-с, Владимирову в отставку.
Протянув руку к кусту шиповника, который собирался цвести по второму разу, старик сорвал сморщенный красно-бурый плод.
– Но ведь Владимирова огонь! Сплошной бабах! На трех сковородках подогретая. И кто же будет вместо?
Ему пришлось ждать, пока подсохнет белая краска, и он воспользовался этой минутой, чтобы пофилософствовать.
– Держись, Владимирова. Главное не то, что судьба тебе приносит, а как ты к этому относишься… А впрочем, что тебе сделается? На метлу свою сядешь и дальше полетишь!
