Под окном затарахтел мотор, сквозь весеннюю зелень мелькнула подъезжающая машина. Анна посмотрела на свои часики – удивительно, как это Борису удается приезжать минута в минуту.
Анна еще раз вдохнула аромат цикламенов и поспешила на кухню. По пути ей пришлось увернуться от трехколесного велосипеда, на котором несся соседский мальчик. В коридоре, как всегда, рядом с огромным сундуком сидел, занимаясь починкой чужого барахла, Акимушка – тихий деревенский мужичок, родственник соседей. У него пока не было своего угла в Москве, поэтому он жил и работал прямо на этом сундуке. Рядом с Акимушкой в столбике солнечного света вились белые пушинки. Их много летало по всей квартире.
– Добрый день, Акимушка.
– Здрасьте, Анна Георгиевна.
Акимушка старался никому не мешать. Он даже своим молоточком стучал деликатно. Зато из-за приоткрытой двери раздавалось громогласное: «Соловей, соловей, пташечка!»
Это сосед-портной сидел по-турецки на большом столе среди исчерченных мелом кусков драпа, рядом со своим «Зингером». Его богатенькие осторожные клиенты, приходя на примерку, старались не привлекать внимание соседей. В основном это были вчерашние нэпманы, вовремя спрятавшиеся от тюрьмы в государственной торговле или кооперации.
До революции, когда в квартире жила только семья инженера, у каждого помещения было свое предназначение: спальня, детская, кабинет, гостиная, каморка кухарки. К началу тридцатых от той инженерской семьи осталась только молчаливая старуха с черным кружевом на голове. Она ютилась в бывшей детской.
А всего в коммуналке сейчас проживало пятнадцать человек. Или шестнадцать, если считать с Акимушкой. Многие были выходцами из деревень. Соседи жили одной семьей: иногда ругались, но в общем дружили. Двери никогда не запирали, праздники отмечали вместе. Собираясь за столом, пели свои песни.
Обычно начинал кто-то один, к нему присоединялись хозяева и гости – все, кто стеснялся петь в одиночку. После «Из-за острова на стрежень» начинали «Священный Байкал». Женщины старались слиться голосами с лучшей певуньей, мужчины вели свою партию, их проникновенные низкие ноты придавали словам значительности. Боль отдельной семьи уже не казалась страшной по сравнению с величием этой песни. А боли после войны и революций у всех было предостаточно. Анна тихо волновалась, слушая, и удивлялась своему волнению – это был совсем не ее репертуар…
Кухня пахла керосином и дешевым ширпотребным мылом. На плите кипело белье, рядом с чаном скалил акульи зубы портновский утюг с угольями в пасти. Во влажном чаду лениво переругивались соседки: одна чистила керосинку, другая ощипывала курицу. Обе грозили наслать «фина» на мужей друг дружки. Но в этой коммуналке фининспектор никому не был нужен. Ни семейству портного, чей глава подрабатывал дома, ни соседу, который тоже на дому делал пуховки для пудрениц (советский парфюмерный трест «Жиркость» пуховками не заморачивался).
При появлении Анны обе женщины уважительно примолкли. Пекарская подошла к крану, налила себе воды. В своем домашнем кимоно она выглядела инопланетянкой на этой коммунальной кухне.
– Анна Георгиевна, я вчера вдобавок окно ваше помыла, – сказала жена портного.
Соседка сидела, расставив ноги над тазиком с перьями. У нее было румяное миловидное лицо и крепкие крестьянские щиколотки.
– Спасибо, Дуся. Я заметила, что в комнате сразу стало светлее!
– Пожалуйста! Вот только я рамы замучилась развинчивать. В кровь разодралась… – Женщина показала свой обмотанный марлей палец.
– Ох, я должна доплатить вам.
Дуся скромно потупила глаза.
– Ну… если чуть-чуть.
Раздались звонки в дверь. Короткий и длинный – как точка и тире. Как первая буква имени Анна в азбуке Морзе.
– Анна Георгиевна, к вам! – объявила Дуся.
– Да-да. – Пекарская поспешила к входной двери. – Это мой шофер продукты привез.
Борис явился с корзинкой и двумя книжками.
– Добрый день, Анна Георгиевна.
На нем были неизменные сапоги из шевро, галифе из «чертовой кожи». Его волосы разделял идеальный блестящий пробор, а глянцевая кожаная куртка попахивала касторкой. Он, как всегда, был аккуратен и полон достоинства.
– Привез, что вы заказывали – апельсины, шоколад, крекеры, сыр… Еще забрал детективы… Никэд Мат и еще эта… Баскер… Баскерильская собака. Вот. – Шофер торжественно протянул книжки. – Я обожду тогда в автомобиле?
– Спасибо, Боря, я сейчас спущусь.
Через пятнадцать минут она уже легко сбегала по обшарпанной, пропахшей кошками лестнице. На каждой ступеньке зеленели патиной кольца для ковров. Они давно сделались ненужными – никаких ковров и в помине не было. А ведь когда-то этот дом был вполне респектабельным. Его большие витражные окна и чугунные решетки пока сохраняли остатки своей дореволюционной красоты. Но теперь на всех дверях уродливо торчали под лепниной разнокалиберные звонки и пестрели таблички с фамилиями и указаниями: «звонить три раза», «два долгих звонка», «стучать четыре раза – сильно».
Навстречу Пекарской поднималась семейная пара. Соседи заспешили уступить Анне дорогу. Она их опередила, быстро оторвав ладонь от перил.
