– Обещаю быть паинькой…
Оба не подозревали, какой долгой будет разлука. Вильнер все-таки не смог проехать мимо Москвы, столица притянула его. Наказание было быстрым – новый арест и ссылка в лагерь особого режима. На этот раз не в Воркуту, а в Инту.
На представлении «Холопки» зрители расположились в неизменном порядке: лагерные чины, Чернега, вольнонаемные – все на своих местах. На сцене кутили гусары в расшитых доломанах и плясали цыганки. Ляля солировала. Гордо держа спину, она вертела подолом своей цыганской юбки, дерзко отбивала дробь. Гусары подхватывали тонкую Лялину фигурку в развевающихся воланах, поднимали ее высоко над головами. А она вдруг гибко опрокидывалась, почти касаясь волосами пола, и высвобождалась из их рук.
В ее танце было столько пылкости. Зал ахнул, когда Ляля взбежала по ступенькам и отчаянно прыгнула с высоты прямо в объятия гусар. Кто-то из начальства, забывшись, крикнул «Браво!» и даже захлопал в ладоши.
Лялин триумф продолжился за кулисами.
– Лялечка, вы были невероятно шармантны!
Жена Иварсона мрачно отмахнулась от комплиментов.
– Ладно, хватит… А то возомню черт знает что, зацелую себя взасос.
Она отошла к окну и отвернулась ото всех.
– Ей ни до чего сейчас… – сказала Верочка.
Пекарская подошла к Ляле, встала рядом. Обе молча глядели на улицу.
Ляля вздохнула.
– Как там Туся, пишет?
– Пишет…
Вильнеру разрешались два письма в месяц – одно он отправлял родным в Киев, второе – Пекарской. Он рассказывал, что его поставили заведовать посылочной частью. Он работает в теплой подсобке. Все терпимо. В Инте почаще выглядывает солнце и даже растут деревья. Но он тоскует, помня о трех сотнях километров непреодолимой снежной пустыни между ним и Анной.
– Мои от меня еще дальше… – сказала Ляля. – Эх, все бы сейчас отдала, чтоб своего Сашеньку к себе прижать, запах его волосенок почувствовать. Тоскую по сыночку… Аня, передайте им с Сережей, когда увидите, что я очень их любила.
– Ляля, вы сами им это скажете.
Балерина горько усмехнулась. В ее глазах стояли слезы.
– Не-а… Меня сегодня в оперчасть вызывали, сотрудничать требовали. «Характеристики» на всех писать. До чего лестное предложение! До чего высокое доверие! И как только посмела отказаться? Но я актриса, а не стукачка!
– Может, обойдется, – неуверенно сказала Анна.
– Каким образом? Они мне всего один день дали на раздумья! Если не соглашусь, отправят в режимный в Депо-Предшахтную…
Охранники начали собирать актеров, чтобы отвести на ночь в лагерь.
– Одного человека не хватает, – объявил конвоир.
Недосчитались шутника Вадима Ивановича. Куда пропал? Ведь только полчаса тому назад развлекал народ своими выдумками. Все разбрелись по театру в поисках актера.
– Похоже на побег, – нехорошим голосом сказал охранник. Ему грозило наказание из-за сбежавшего заключенного.
А у режиссера затряслись руки.
– На чердаке еще не посмотрели!
Половина чердака была обжитой, там прямо рядом с будкой осветителей размещалась театральная библиотека и стоял сундук с клавирами. Другая половина была темной. Охранники направились туда, освещая путь длинными американскими электрофонарями. За ними осторожно пробирались режиссер и актеры. Раздался пронзительный вскрик – это ленинградское сопрано наткнулась на Вадима Ивановича. Он повесился на перекинутой через стропила веревке.
А ведь после ареста Вильнера Анне казалось, что окружающий мрак не может стать гуще… Господи, если не хочешь уменьшить ношу, то добавь хотя бы сил.
Прошло два года. Пекарская уже стала вольняшкой, она до сих пор жила в Воркуте (теперь все говорили «в», а не «на Воркуте» – река никуда не делась, просто на ней вырос город). На правах старожила Анна принимала новеньких, предупреждала их о стукачах, как когда-то ее предупредила Ляля.
Прекрасная жена Сережи Иварсона умерла от желтухи, сгорев за несколько месяцев в режимном лагере. По крайней мере, ее похоронили по-людски. Не бросили, как других, прямо в грабарку[20]. Лошадь медленно тянула сани с серебряным гробом, в котором лежала оранжевая из-за убившей ее болезни Ляля. Гроб изготовили в театральной мастерской, обив серебряной бумагой. Зэчки и вольнонаемные провожали эти сани взглядами, им не разрешили идти за ними. Плакали даже матерые уголовницы.
– Наша красотуля, наша Лялечка…
По дороге из театра Пекарская зашла на почту. Отстояв в очереди, получила из окошка письмо от Раисы.
Год назад Максим устроил Раю проводницей поезда на северный маршрут, чтобы она привозила Пекарской посылки. И в этот раз Райка сообщила, что скоро привезет новую. Анна внимательно читала: папиросы, чай, мыло, сахар, кофе, лук, колбаса, чеснок. Все, что помог собрать для нее Максим, будет переправлено Вильнеру.
