Но Птиц был уверен, что это понты, и никакой крови Гурман в жизни не пробовал. Хотя и без этого у многих вызывал страх одним своим видом. Птиц не раз думал, что этому парню можно играть монстра без грима. У Гурмана была тяжёлая, шишкастая голова, как и у всех в интернате, – бритая. Подо лбом, как у шарпея покрытым кожными складками, выпирали угловатые бровные дуги, из которых торчали отдельные кустики. А глаза под ними казались крошечными алюминиевыми тарелками – такого же цвета и выражения… Но самым неприятным в его лице был рот, которого, как бы и не было вовсе. Провал, лишённый губ, под нависающим крючковатым, точно расплющенным носом.
«Кто-то однажды не слабо дал ему в рожу», – подозревал Птиц. Понятное дело, на улице пацану не сладко. Но жалко Гурмана ему не было…
Потому-то Птиц так удивил сам себя, когда прошлым вечером, решившись бежать, прямиком направился к Гурману. Тот, как всегда перед сном, кумарил на чердаке с парой своих пацанов. Но Птиц не сомневался, что Гурман неплохо соображает в любом состоянии.
– Разговор есть, – сказал он, забравшись на чердак. – С глазу на глаз.
Гурман выждал, разглядывая Птица без особого интереса, но всё же мотнул головой. Когда они остались на чердаке вдвоём, Птиц тихо сказал:
– Я должен уйти. Завтра утром, медлить нельзя.
– Что за кипеш? – лениво поинтересовался Гурман.
– Мою маму хотят лишить родительских прав.
– О как?
– А мне семью подыскивают.
– Так твоя мать помирает, как я слыхал… Тебе, может, и лучше в приёмке будет?
– Не лучше! – отрезал Птиц. – У меня никогда не будет другой матери. И она не умрёт! Операция удачно прошла. Химию она выдержала. У меня есть мама!
У Гурмана вдруг вырвалось:
– Чёрт! А у меня нет… Забил её отчим. Ногами запинал, сука…
– Я не знал, – осторожно заметил Птиц.
– А с чего тебе-то знать? – огрызнулся Гурман. – Типа, я треплюсь на каждом шагу?
– Сколько тебе было лет?
– А тебе-то что?
– Мне – ничего. А вот ты себя простить не можешь.
– Ещё чего!
– Но ты ж, наверно, маленьким был… Что ты мог тогда? Он и тебя убил бы. Сейчас ты остановил бы его.
Что-то громко хрустнуло под ногой Гурмана. Вскочив, он навис над Птицем:
– А ты, типа, сомневаешься? Думаешь, мне слабо было бы?!
Не моргая, Птиц смотрел в его алюминиевые глаза:
– Нисколько. Я уверен, что ты замочил бы этого козла…
То ли от того, что Птиц перешёл на его язык, то ли бесстрастный тон убедил, но Гурман внезапно обмяк и неожиданно всхлипнул совсем по-детски:
– Она сама такой маленькой была. Крошка просто… Сейчас я б её на руках носить мог…
Одолев секундное замешательство, Птиц обнял его и мягко похлопал по спине:
– Моя бабушка говорила, что ад существует. Твой отчим будет мучиться вечность. Понимаешь? Вечность! И рай тоже есть. Маме твоей хорошо там. Не больно. Она наслаждается. Только ты не заставляй её волноваться.
– Ты прям, как священник, – пробурчал Гурман, уткнувшись в его плечо.
– Не, – Птиц улыбнулся в сумрак чердака. – Я хочу стать мангакой.
Гурман отпрянул:
– Кем?!
– Художником манги. Это такие японские комиксы. Показать?
– Слыхал. У тебя с собой?
– В рюкзаке. Я уже упаковался… Но если хочешь, оставлю тебе, когда уйду завтра, – пообещал Птиц. – Поможешь – станешь героем моей будущей манги.
Ухмыльнувшись, Гурман вытер глаза и громко втянул носом:
– Теперь я тебя сам отсюда выпру. Можешь не сомневаться. А эти свои… Как их?
– Манга.
– Забирай. А то найдут, вычислят, что мы, типа, в сговоре были.
Птиц удивлённо протянул:
– Точно… Я не подумал.
– Зелёный ещё, – фыркнул Гурман. – Я-то калач тёртый. Номерок свой оставь, на случай чего… Я тебя в телефон забью, как Маньку. Ну ладно, не пыхти! Для конспирации. И сразу к матери не беги, слышь? Они тебя там и начнут искать.
****
Прозвище «Птиц» мама придумала, ещё когда отдавала его в первый класс, чтобы Андрея Дятлова не дразнили Дятлом. Напрашивается ведь… А «Птиц», по её мнению, звучало гордо и необычно, потому сразу же запоминалось. Короткое, звучное это прозвище само вспархивало с губ, когда к нему обращались.
Правда, одна девочка ухитрялась тянуть его так, что оно звучало песней:
– Пти-иц! Мне новый скейт купили, хочешь погоняем вместе?
– Нет, – отвечал он на все предложения. И вежливо добавлял: – Спасибо.
Кататься на скейте Птиц не умел и учиться не собирался. Не то, чтобы опасался упасть… Хотя грохнуться на глазах у всех не особо-то хотелось. Не только в той девочке дело… Может, в ней как раз меньше всего! Просто Птиц не выносил, когда над ним смеются. И не понимал, как некоторые артисты жизнь кладут на то, чтобы зрители хохотали над их неуклюжестью и глупостью.
Поэтому Птиц раз за разом отказывался от скейта, роликов, даже от футбола, хотя играть предстояло с ней одной. Никто и не увидел бы, как он мажет мимо ворот, но ему всё равно не хотелось. Правда, было неловко перед девочкой, имя которой затерялось в памяти. Почему забыл его? Остальных же одноклассников помнил… Птиц старался не смотреть на неё даже на уроках, чтобы не разглядеть чего-то особенного. Как потом жить с этим? Ответить же нечем.
Но в ушах до сих пор звучало трелью:
– Пти-иц…
