Я вышла на лестницу - немые истуканы соседей, отрицательное пространство недоумения окружало меня, и я проколола его одной фразой:
- Господа, я только что убила Карлсона.
- И отлично сделали, - проговорила краснощекая фрекен Бок, а дядя Юлиус, обнимая её за плечи, добавил:
- Кто-нибудь давно бы должен был его укокошить. Что ж, мы все в один прекрасный день должны были собраться вместе и это сделать.
Я возвращалась в гостиницу, думая о том, что мы больше не увидимся с Малышом.
Его глаза незрячи, а я сейчас сделаю то, что логично оборачивает сюжет, подсказывая разгадку стороннему наблюдателю. Бабочка уничтожает себя, лишая пенитенциарного энтомолога радости пошлого прикосновения к своим крыльям.
Я дописываю эту сбивчивую повесть - отсрочки смертной нет, но шаток старый табурет. Вот бабочки, а вот капустный лист, но уже скрылся скучный лепидоптерист. Трава ещё звенит, и махаон трепещет, мой мальчик слеп, и мёртв его отец, последний съеден огурец, вечерняя заря не блещет, не увидит уж никто, как небо на закате украшает чёрный креп. Гостиница уснула, верёвка, знать, крепка, и вот - кончается строка.
Чёрный кот
По утрам старший оперуполномоченный пел в сортире. Он распевал это своё вечное, неразборчивое «тари-тара-тари тари-тари», которое можно было трактовать как «Мы рождены, чтоб сказку сделать былью, и вместо сердца - пламенный мотор, малой кровью, могучим ударом» - и всё оттого, что старший оперуполномоченный любил марши - из-за того, что в них живёт молодость нашей страны.
А вот его помощник Володя, год назад пустивший оперуполномоченного к себе на квартиру, жалобно скулил под дверью. Мрачный и серый коридор щетинился соседями, выстроившимися в очередь.
- Глеб Егорыч, люди ждут, - пел свою, уже жалобную, песнь помощник Володя. Утренняя Песнь Володи вползала в дверную щель и умирала там под ударами высшего ритма - «тари-тари-пам, тари-тари-пам».
Старший оперуполномоченный выходил из сортира преображённый - весёлый, бодрый и похорошевший. Он был уже в сапогах, а на лацкане тускло светилась рубиновая звезда - младшая сестра кремлёвской. Очередь жалась к стене, роняя зубные щётки и полотенца.
Соседка Анечка замирала в восхищённом удивлении. Анечка была вагоновожатой и боялась даже простого постового, не то что старшего оперуполномоченного подотдела очистки города от социально-опасных элементов.
Но старший оперуполномоченный уже надевал длинное кожаное пальто, и Володя подавал ему шляпу с широкими полями. Каждый раз, когда шляпа глубоко садилась на голову старшего уполномоченного, Володя поражался тому, как похож Глеб Егорович на их могущественного Министра.
В этот момент даже маляры, перевесившись из своей люльки, плющили носы о кухонное окно. Всё подчинялось Глебу Егоровичу.
Иногда старший оперуполномоченный отпускал машину, и тогда они с Володей ехали вместе, качаясь в соседних трамвайных петлях.
- Ну, в нашем деле ты ещё малыш, - говорил старший оперуполномоченный Володе наставительно.
И Володя знал, что действительно - малыш. Вот Глеб Егорович в этом деле съел собаку, да и сам стал похож на служебного пса. Брал след с места, был высок в холке, понимал команды и не чесал блох против шерсти.
Над столом Глеба Егоровича висел портрет Министра в такой же широкополой шляпе. И странный свет - не то блеск пенсне из-под её полей, не то блик портретного стекла, что видел Володя со своего места, - приводил всякого посетителя в трепет.
Тогда они вели череду странных дел: фокстерьер загрыз до смерти разведённую гражданку, проживавшую в отдельной квартире. Украли шубу у жены шведского дипломата. Замучили неизвестные гады слона в зоопарке. И, как удушливый газ, шёл по голодной, но гордой послевоенной Москве слух о банде, которая после каждого убийства оставляла на месте преступления дохлых чёрных котов.
Глеб Егорович шёл медленно, но верно, распутывая этот клубок. Были схвачены карманники Филькин и Рулькин, арестован неизвестный гражданин, превративший вино в воду на Московском ликёро-водочном заводе, и уничтожено множество бесхозных котов и кошек.
Глеб Егорович возвращался домой всё позже и позже.
Как-то он ввалился в комнату и начал засыпать, ещё снимая сапоги. По обыкновению старший оперуполномоченный рассказывал о сегодняшних успехах Володе, которого отпустил со службы раньше.
- Уж мы их душили-душили, уж мы их…
Он кинул снятый сапог в стену и принялся стягивать другой.
- Уж мы их… - и заснул на тахте, раскинув руки и блестя в темноте хромовым голенищем.
Но и Володя давно спал, так что через час, когда завизжала из-за стены Анечка:
- Кидай же второй, ирод, скотина! Кидай, не томи душу!.. - Впрочем, её никто не услышал.
На следующее утро они поехали на старом милицейском троллейбусе брать банду кошатников. Связанные Филькин и Рулькин тряслись на задней площадке. Троллейбус скрипел и кряхтел, но всё же доехал до Сокольников к началу операции.
