И в этот самый момент она вдруг с недоступной ей прежде ясностью и неожиданной уверенностью ощутила, что Бог существует. Ощущение это миновало почти с той же быстротой, как и пришло, однако оставив уверенность в том, что Эмилио прав и что они находятся там, где и должны быть, совершая невозможное и невероятное. Изумленная, потрясенная, она повернулась к Сандосу и, увидев, что он задремал, самым иррациональным образом рассердилась.
Они находились наверху уже около двух с половиной часов, когда мимо проплыла София, чтобы произвести навигационные наблюдения, и Энн повернула голову для того, чтобы проследить за ней. Должно быть, Энн подвело именно это движение: предателем оказалось внутреннее ухо, а не желудок. Тело ее без всякого предупреждения возмутилось против той необычной ситуации, в которую попало, и следующие несколько часов она провела, сопротивляясь позывам к рвоте и сморкаясь. Когда приступ закончился, она поняла, что проголодалась, и, расстегнув ремни, толкнулась в сторону кокпита, ощущая себя как Мэри Мартин[57] на проволоке, и в итоге так врезалась в переборку, что немедленно и не думая сказала «ух», а потом «черт». После чего посмотрела на Эмилио, надеясь, что не побеспокоила его, однако он, открыв глаза, посмотрел на нее с такой кислой улыбкой, что она немедленно поняла, что Сандос и не думал спать, а находится в данный момент на пороге расставания с собственным завтраком.
Этим самым мгновением воспользовался Д. У., чтобы провозгласить:
– Эй, голодные есть?
Вопрос этот возымел немедленный и впечатляющий эффект.
По его собственной, пусть и не совсем разборчивой, просьбе Энн оставила Эмилио справляться с обстоятельствами без посторонней поддержки, присоединилась за ленчем к Д. У. и Софии. Обед состоял из превосходного супа-пюре вишисуаз, разлитого по тубам, словно зубная паста. Когда желудок успокоился и наполнился превосходной едой, Энн почувствовала, как ее настроение поднялось к приличной черте. И это улучшение самочувствия позволило ей без особой радости заключить, что, даже страдая от синдрома «толстые щеки, цыплячьи ножки», поражавшего всех в невесомости, София в свои тридцать два года выглядела лучше, чем когда-то двадцатилетняя свеженькая Энн в день собственной свадьбы. Даже перераспределение кровяной плазмы и лимфы не могло исказить красоту Софии: слоновой кости овал лица, темные брови дугой, миндалевидные глаза, полные губы, складывавшиеся в спокойный, свидетельствующий об абсолютном самообладании рот, – словом, бесстрастный византийский портрет.
Д. У., с другой стороны, сделался еще более уродливым, чем обычно.
Красавица и Чудовище, подумала Энн, глядя на то, как голова к голове они трудились над какой-то навигационной задачей. Дружбу эту она находила странной, чистой и трогательной, однако в каком-то таком плане, которого понять не могла. В присутствии Софии Д. У. забывал о старательно наработанной роли Славного Старикашки и как будто бы начинал потреблять меньше кислорода в замкнутом помещении, чем обычно; София же, со своей стороны, в обществе Д. У. держалась не так напряженно, словно бы ей становилось уютнее в собственной шкурке. Удивительно, полагала Энн. Кому могло такое прийти в голову?
УВЕЛИЧЕНИЕ РОЛИ СОФИИ в подготовке экспедиции и участие в ней встречало известное сопротивление – но не со стороны других участников будущего полета, а из канцелярии Отца-генерала, положительно воспринимавшей ее в качестве подрядчика, но противившейся ее включению в экипаж. Для того чтобы добиться этого, потребовалось непосредственное вмешательство Д. У. Ярброу, и техасец остался весьма доволен тем, что сумел продавить этот вопрос.
В частности, София оказалась прирожденным пилотом; невозмутимым и точным, обладающим логическим подходом к сложным системам. Она буквально как губка впитывала мастерство от своих инструкторов с той спокойной и уверенной компетентностью, которая прежде обогащала Жан-Клода Жобера, а теперь восхищала Д. У. Ярброу.
– Знает дело, как траекторию вертикального старта… сразу и прямую, и кривую, – объяснил Д. У. Отцу-генералу и столь же бодрым тоном продолжил: – Теперь я могу умереть в любое время, и она свозит их вверх и вниз без всяких проблем. Так что одной докукой для меня меньше, даю слово.
Однако в словах его крылось и нечто большее. Никоим образом не претендуя на собственную святость, Д. У. тем не менее обладал определенным талантом направлять людей к собственному делу – необходимости обрести в себе Бога.
