— Ах, вон оно что! — усмехнулся Суворов. — Ну ступай, еще раз поговори с солдатами.
Прибегает адъютант к солдатам:
— Где же ваша рота? Где капитан?
— Капитана, пожалуй, и нет, — отвечают солдаты, — а рота есть. Как же, есть! Она и в Апшеронском пехотном полку, и в Азовском гренадерском полку, и в бригаде князя Багратиона, и среди казаков генерала Грекова, — перечисляют солдаты.
Вытянулось от удивления адъютантово лицо — что за чушь говорят солдаты?!
А, дело в простом. Трудно при Сен-Готарде отличить, какие войска в первых, какие в последних. Перемешались тогда полки и роты на перевале — все в первых.
Вот кто-то из солдат и придумал про роту капитана Смелого. Выдумка солдатам понравилась. Стали они с той поры самых отважных называть этим именем.
Так и пошло.
Отличатся апшеронцы.
— Так это же рота капитана Смелого! — кричат солдаты.
Отличатся азовцы.
— Рота Смелого!.. Смелого!.. Смелого!.. несется в войсках.
Отличатся гренадеры Багратиона или казаки Грекова, а солдаты опять свое:
— Рота Смелого. Ей почет, ей и слава.
Понравилась Суворову солдатская выдумка. Стал и он изъясняться по-солдатски. Зайдет разговор, кого посылать на опасное дело, а фельдмаршал говорит:
— Посылайте достойных, богатырей. Лучше всего тех, кто из роты солдатского капитана.
Оборвались в пути солдаты. Изодрали мундиры, избили башмаки на горных дорогах. Стынут солдаты от холода.
Жмутся на ночевках к кострам, греют озябшие руки и спины.
Не лучше других и Прохору Груше. Мундир — решето. Башмаки — без подошвы. Ступает солдат голыми пятками по камням, впиваются камни в ступни.
Обвяжет Прохор тряпками ноги, пройдет версту — от тряпок мочала. Залатает мундир — к вечеру снова ребра наружу.
Измучился солдат: жизнь не мила, небо с овчинку.
И вот Груша куда-то исчез, недосчитались его на привале.
— Эхма! Видать, оступился, сорвался в пропасть, — перекрестились солдаты.
А утром Прохор явился. Глянули приятели — не узнать Груши. Красавец солдат перед ними. Новый мундир, башмаки новые.
Мундир и башмаки были французские.
Щупают солдаты мундир. Ай да мундир! Сукно в полпальца. Ватой подбито.
— Ногу задери, ногу! — просят солдаты.
Подымет Прохор ногу. Ну и башмаки! Из ременной кожи, подошва что сталь, шипами покрыта.
— Вот так обнова! — восхищаются солдаты. Век бы ходить по камням и болотам.
— Где достал? — понеслись голоса.
— Никак, дружков нашел, французов!
— Тещу завел, — смеются солдаты.
Рассказал Прохор, что ходил он к французскому лагерю, подкрался, снял часового — вот и разжился.
Завидно стало солдатам. В следующую ночь уже несколько человек отправились за добычей. Однако назад никто не вернулся. Французы усилили караул и перебили пришельцев.
Так и остался Прохор Груша один во французской обнове.
Походил день, другой, а потом неловко стало солдату.
Среди своих и словно не свой. Словно среди простых петухов — пава.
Не рад уже Груша теплу и удобству. Не мил ему ни французский кафтан, ни башмаки из ременной кожи. Стал он предлагать трофеи товарищам: одному — башмаки, другому — мундир. Отказываются, не берут, не хотят солдаты.
— Ты раздобыл, ты и носи, — отвечают Прохору.
Говорят солдаты без зла, без зависти, просто неудобно им брать дорогой трофей у товарища. А Груше кажется, что солдаты его сторонятся, что из-за этих, будь они прокляты, башмаков и мундира теряет Прохор верных друзей и приятелей.
Прошел еще день. Проклял Груша французский наряд. Снял мундир, снял башмаки, связал бечевой. Раскрутил и запустил в бездонную пропасть.
Солдаты шумно обсуждали поступок Прохора Груши.
— Дурак… — проговорил кто-то.
— Эх ты, мышиный помет, — оборвали его солдаты. — Правильно он сделал. Молодец Груша! Желает как все.
— Молодец! — подтвердил седоусый капрал. — Может, и погорячился Прохор, да, видать, душа у него солдатская.
Голодно солдатам в походе. Сухари от ненастной погоды размокли и сгнили. Швейцарские селения редки и бедны. Ели лошадей, копали коренья в долинах. А когда кончились коренья и лошади, взялись за конские шкуры.
Исхудали, изголодались вконец солдаты. Затянули ремни на последние дырки. Идут, вздыхают, вспоминают, как пахнут щи, как тает на зубах каша.
— Хоть бы каравай хлеба! — вздыхают солдаты. — Хоть бы сала кусок!
И вдруг в какой-то горной избе солдаты и впрямь раздобыли кусок настоящего сала. Кусок маленький, размером с ладошку. Обступили его солдаты. Глаза блестят, ноздри раздуваются.
Решили солдаты сало делить и вдруг призадумались: как же его делить — тут в пору одному наесться.
Зашумели солдаты.
— Давай по жребию, — предлагает один.
— Пусть съест тот, кто нашел первым, — возражает другой.
— Нет, так, чтоб каждому, каждому! — кричит третий.
Спорят солдаты. И вдруг кто-то предложил:
— Братцы, а я думаю так: отдадим-ка сало Суворову.
— Правильно! Суворову! Суворову! — понеслись голоса.
Позвали солдаты суворовского денщика Прошку, отдали ему сало, наказали вручить фельдмаршалу. Довольны солдаты. И Прошка доволен. Стал прикидывать, надолго ли сала хватит. Решил: если отрезать в день кусок толщиной с палец, как раз на неделю получится.
Явился Прошка к Суворову.
