Птица в клетке полностью

Однажды выдалась совершенно безлунная ночь. Все ставни в доме были закрыты, а окна без ставней были завешены ковриками. По всему району в двойном количестве кричали плакаты: «Враг видит твой свет! Verdunkeln! Соблюдай затемнение!» Свет превратился в неприятеля, ставил меня на колени и заставлял ощупью карабкаться к ней наверх. А мрак стал мне другом: он скрывал мое лицо и любую мою неловкость. Я надеялся рано или поздно признаться ей в любви, потому что сдерживать эту любовь внутри уже не было сил. В случае поражения в этой войне мы могли бы эмигрировать в Америку и там пожениться – я был не против жениться на еврейке, тем более настолько непохожей на остальных, о ком я читал и слышал, – куда ни кинь, она была исключением. А кроме того, для нее всегда оставалась возможность перейти в католическую веру. И мои родители не сказали бы ни слова против – разве не они сохранили ей жизнь?

С бьющимся сердцем я остановился на верхней площадке, чтобы еще раз отрепетировать свои слова. Кто бы сомневался, что она будет счастлива удостоиться такой чести – стать моей женой, женой арийца.

Естественно, она согласится. А если до сих пор она меня отвергала, то лишь потому, что я не заикался ни о каких обязательствах и ей казалось, что для меня это просто игра, обычная забава. Подготовившись, я прижался щекой к перегородке и выстукал пальцами наш условный сигнал.

– В чем дело? – неприветливо спросила она.

– Это Йоханнес.

Прежде чем она открыла, мне пришлось постучаться еще раз. Ослепленный любовью, я тянулся к ней со всей горячностью молодости, но, как ни странно, не нашел никакого отклика. В ожидании поцелуев я пытался просунуть голову в небольшую щель, но Эльза оттолкнула меня с досадливым вздохом.

– Что случилось? – спросил я, думая, что она сердится на меня за долгое отсутствие.

Я оказался в затруднительном положении: понятно, что она, не зная о моих далекоидущих планах, так и будет меня сторониться, но, чтобы начать этот разговор, мне нужно было видеть хоть какие-нибудь признаки ее душевного расположения.

С нескрываемым раздражением в голосе она выпалила:

– У меня больше нет сил прозябать в этой дурацкой черной клетке! Я готова кричать, рвать на себе волосы! Если бы это касалось только меня, я бы махнула рукой! Но умри я тут, что изменится? Сон или явь – для меня разницы нет! Черный, черный, черный угол!

– Ш-ш-ш… – Я бережно убрал с ее лица волосы. – Ну хочешь, я принесу тебе мой фонарик… с единственной запасной батарейкой?

– Ты еще спрашиваешь?

Я не ожидал от нее такой резкости, но подумал, что виной тому жуткие неудобства, которые ей приходится терпеть. Надо признать, мне даже польстила эта вспышка, означавшая наш переход от вежливого знакомства к какому-то более близкому союзу. Однако бежать к ней назад с фонариком я не спешил – хотел, чтобы она раскаялась в своих нападках. Это сработало. Когда я вернулся, она протянула руку и ощупью убедилась, что это я.

– Держи.

Чтобы показать, как он включается, я накрыл ее руку ладонью и не отпускал чуть дольше, чем требовалось, но она осторожно высвободилась.

– Эльза… – начал я, но почему-то все заготовленные слова показались мне лишними.

Как бы то ни было, она меня прервала, направив яркий луч прямо мне в глаза. Я, как слепец, наугад потянулся вперед, чтобы забрать свой фонарик, но Эльза успела спрятать его где-то в этом закутке, который сейчас сделался мне ненавистен. Оставаясь полностью зависимой от других, там она получала некоторую обособленность.

– Черный, – не унималась она, – это даже не цвет. Мне Натан объяснил: черный – это не что иное, как отсутствие всякого цвета. Раз я тут себя не вижу, значит я тоже отсутствую. Меня больше нет.

– Для меня ты есть, – возразил я, подаваясь вперед. – Я тебя люблю.

Эльза скривилась, и мой поцелуй пришелся ей в зубы; она закричала так, что я испугался, как бы не услышали родители, и волей-неволей зажал ей рот. Моим счастливым иллюзиям оставалось жить считаные секунды. Я-то думал, такой эмоциональный отклик вызвали у Эльзы мои слова и ответные, столь же пылкие чувства, но после судорожного вдоха, когда вместе с воздухом она чуть не втянула мою ладонь, мне явственно послышалось все то же имя.

Я отпрянул, как от удара, но Эльза сдавленно продолжала:

– Натан, Натан… Спаси меня, спаси. Я живу только ради тебя, Натан…

Такое отторжение застало меня врасплох. На самом деле еще хуже чем отторжение: это было настоящее предательство. В небе раздался рев самолетов, и я понадеялся, что она вот-вот погибнет. Когда где-то рядом с нашим домом грянул взрыв, я почему-то освободился от иллюзий и закричал от раздиравшей меня душевной боли. Сквозь знакомые завывания воздушной тревоги я услышал, как меня зовет мать, и на пятой точке скатился вниз по лестнице. В потемках мать натыкалась на мебель у меня в комнате и молотила по моей кровати.