В изменившихся обстоятельствах я ослабил многие ограничения и в буквальном смысле дал Эльзе возможность дышать. Если коротко, разрешил ей пользоваться гостевой спальней, где имелись книги, письменный стол, кровать и вообще было довольно уютно. Мы придумали условный сигнал: я, поднимаясь по лестнице, оповещал Эльзу свистом; если же на чердак поднимался чужой, то ей полагалось мигом нырнуть в прежнее укрытие и там затаиться… Время от времени я устраивал учебную тревогу – проверял, насколько быстро она из любого места комнаты скроется за перегородкой. Комната была небольшой площади, да еще со скошенными стенами, и преодолевалась в четыре прыжка. Штору полагалось держать задернутой в любое время суток; смотреть в окно категорически запрещалось. Я пообещал, что, уходя из дому, буду запирать эту комнату снаружи, чтобы в случае чего… Понятно?
– Не вполне.
– А что такое?
– Ну, просто… Прямо не знаю.
– Давай говори.
– Видишь ли…
– Не тяни.
Эльза положила ногу на ногу и тут же сменила положение, как будто не могла найти удобную позу, чтобы усидеть на краешке кровати.
– Ты мне ничего не рассказываешь. Если война окончена, почему твой отец не возвращается домой?
Я принялся расхаживать по комнате, чтобы только выиграть время, а затем попросту сказал:
– Он погиб.
– Погиб? – Она закрыла рот и нос ладонями; на глаза навернулись слезы. –
– По стечению обстоятельств… – Я запнулся и умолк.
–
Всхлипнул я лишь на секунду; хотя к глазам все еще подступала предательская влага, я не позволял себе гримасничать и рыдать.
– Не забывай: у меня осталась Пиммихен. – Мне удалось сдержаться, хотя глаза, конечно, не высохли. – А еще… у меня… есть… ты…
Тут она стыдливо повесила голову и залилась слезами; не знаю, по ком она плакала: по мне или по себе – никакого доброго жеста или взгляда в свою сторону я не заметил. Она надолго ушла в свой собственный мирок, подтянув к себе колени и опустив на них подбородок.
– Насчет этой войны, Йоханнес… – в конце концов заговорила она. – Ты мне так и не рассказал…
– А что рассказывать? Мы победили.
– «Мы»?
– Русским, бриттам, даже могущественным янки – всем капут. Наши земли простираются от бывших советских владений до Северной Африки.
Подняв лицо, Эльза с яростью заглянула мне в глаза:
– Ты мне говорил, что участие американцев было минимальным.
Содрогнувшись от своей оплошности, я как мог заменил нервозность возмущением:
– До самого конца так и было. Япония разбомбила Пёрл-Харбор, а они не спешили посылать туда флот. Мы изобрели мощнейшую бомбу, которую можно сбросить с воздуха и вызвать волну, способную перевернуть все корабли в радиусе сотни километров. У них не оставалось ни малейшего шанса.
– Как же… какой ужас! Значит, они первыми испытали на себе
– Печально, что у тебя такие настроения. Может, ты бы предпочла, чтобы нас разгромили? И ничуть бы не огорчилась, если б они уничтожили бабушку, а заодно и весь этот проклятущий дом? Лишь бы уцелела твоя жалкая шкура, да?
– Прости. Я совсем другое имела в виду, честно.
– Еще вопросы есть?
Помолчав, она робко спросила:
– А какова судьба евреев?
Я не сомневался: под «евреями» она в первую очередь подразумевала Натана, и меня пронзила ревность.
– Их всех выслали.
– Куда?
– На Мадагаскар. – Такое я слышал несколько лет назад на тренировках по выживанию; этот слух был очень живуч.
Покачав головой, она выговорила:
– Да ладно тебе, Йоханнес.
– Это правда.
– Всех до единого?
– Кроме тебя.
– Чтобы они там нежились на солнышке?
– Очень может быть. Мне неизвестно, чем живут люди на Мадагаскаре.
– Их выслали в Сибирь, где лютые морозы, – на каторжные работы. Добывать уголь и другие полезные ископаемые, разве нет?
– Тебе ясно сказано: на Мадагаскар. Не веришь – не спрашивай.
Как же я ее ненавидел, эту неблагодарную эгоистку, и в то же время жаждал услышать хоть слово, способное развеять мою неудовлетворенность и обиду. Больше всего мне хотелось ее любить – или хотя бы выразить это простым жестом. Но вместо того чтобы прильнуть ко мне и найти утешение, она шагнула мимо и вжалась спиной в книжный шкаф. Это было последней каплей; я вылетел из комнаты.
Но через пять минут не выдержал, распахнул дверь и, передразнивая ее голос, заскулил: «Спасибо тебе, Йоханнес!» Она свернулась калачиком в кресле моего деда, и, вопреки моим ожиданиям, без книги, а иначе я бы закатил ей скандал. Пытаясь скрыть пустоту во взгляде, она ответила с такой искренностью, на какую я даже не рассчитывал:
– Спасибо тебе, Йоханнес.
