Я не ожидал, что она как ни в чем не бывало подведет мою руку под самую запретную часть своего тела. Вряд ли можно было совершить поступок глупее моего: я отказался! Естественно, мне этого хотелось, хотелось не один год, но я страшился возможного позора: а вдруг у меня не получится оторвать ее от пола?
– Да брось ты. Стеснительный какой!
У нее взмокла спина, от тела исходил сладковатый, почти перечный запах… волосы растрепались, темные глаза ожили. Мне стоило немалых трудов не смотреть на ее вздымающиеся груди, круглые, как дыньки-канталупы. Я не знал, куда деваться: мое желание было уже не скрыть.
– Ну пожалуйста!
Подступив совсем близко, Эльза привстала на цыпочки и балетным жестом подняла руки над головой, а потом выгнула спину и еще больше выставила груди.
Мой пробный заход был предпринят в основном для того, чтобы она не обратила внимания на шишку, которая вжималась ей в бедро. Напрягшись, я оторвал Эльзу от пола, и лицо мне пощечиной обжег ее мягкий живот. Опираясь на мои плечи, она хотела подняться выше, и от ее веса у меня чуть не подогнулись ноги. Внезапно я услышал громкий стук; Эльза вскрикнула, и я решил, что к нам вломилась Пиммихен, чтобы посмотреть в глаза Эльзе и жестом скрюченного пальца указать ей на дверь. Но нет: Эльза больно стукнулась макушкой о потолок и обмякла всем телом. Я ее опустил. Вопреки моим ожиданиям она не плакала, но смеялась до слез. И невольно меня приобняла. Давно я не видел ее в таком радужном настроении; пяти минут внимания с ее стороны мне хватило, чтобы забыть долгие годы пренебрежения: это пренебрежение теперь казалось мне, вопреки всякой логике, исключением, только подтверждавшим правило. Передо мной была та Эльза, которую я знал прежде.
Я долгое время не понимал, как мне совладать с подносом, но теперь приноровился держать его одной здоровой рукой, а вторую, искалеченную, убирал за спину, как заправский официант. Более того, при этом я еще поворачивал ступней дверную ручку и распахивал дверь; если раньше на салфетку выплескивалось больше чая, чем доставалось Эльзе и Пимми, то теперь я уже не задевал поднос коленом и удерживал его в горизонтальной плоскости. «Завтрак…» – нараспев объявлял я.
Подняв глаза, я остолбенел: голова Пиммихен свешивалась через край кровати, а изо рта частично торчала, как сломанная челюсть, дуга жемчужных зубов.
– Бабушка!
Уронив поднос, я подсознательно отметил, что она не реагирует на грохот. Мои пальцы спешно расстегнули ворот ее ночной сорочки, а потом вынули протез. Меня так трясло, что Пиммихен пришла в чувство и открыла глаза – правда, только до удивленных щелок.
– Я тут. С тобой.
Скосив глаза влево, она принялась энергично жевать деснами.
– Вильгельм? Вильгельм?
– Это Йоханнес –
– Ох, ох…
– Дыши глубже. Вот так…
После затяжной паузы, невыносимо долгой для такого взволнованного юнца, как я, она попыталась заговорить; мне пришлось наклонить к ней ухо, чтобы разобрать слова, больше похожие на прочистку горла и вздохи.
– Любимый мой… не питай напрасных надежд; найди себе другую профессию. Напрасно я тебя поощряла. Боюсь, ты останешься ни с чем, если будешь долго цепляться за живопись.
Чтобы я не распрямлялся, она удерживала меня за рукав, а потому пришлось мне все так же над нею нависать и прислушиваться, пока она силилась что-то сказать.
– Тебе нужно устроиться на работу… на оплачиваемую работу. Займись чем-нибудь полезным и доходным. Пусть меня Бог простит: я была эгоисткой. Хотела, чтобы ты все время был рядом – я же одинокая, больше никого у меня нет. Но теперь ты должен устроиться на работу. Обо мне не думай, мне тут недолго осталось.
С этими словами она меня отпустила и откинулась на спину. Я растерялся от такой несправедливости и обиды.
– На небесах уже поют, за руки взялись, стали в кружок: дед твой, отец с матерью, сестренка. Пора и мне оставить эту бренную оболочку. Приложи к ней ухо, когда меня не станет, и услышишь, как я всегда тебя любила.
– Тебя еще не на один год хватит.
– Да нет, я тень видела. Значит, уже скоро.
– Что ты видела? – переспросил я.
– Она отворила мою дверь, остановилась вот там, на пороге, и ко мне приглядывается. Ее ни с кем не спутаешь. Крылья у нее хлопают.
– У тени?
– Среди ночи. Поглядела на меня – и увеялась. Это мне знак был – помолиться напоследок.
– Разве можно среди ночи разглядеть тень?
– Я разглядела. Ты в библиотеке свет не погасил, Йоханнес, так что я очертания хорошо видела.
– Свет был выключен, – возразил я. – Перед тем как лечь спать, я весь дом обхожу. А если б недоглядел, то лампа и сейчас горела бы. Может, ты сама вставала, чтобы выключить?
– Значит, это нездешний свет был, а Господень. Вот так-то. Ну, прощай. – Коснувшись моей щеки, она закрыла глаза.
– Ты не в себе.
– Ш-ш-ш, не отвлекай меня. Пусть душа воспарит.
– Поверь, никакого ангела смерти тут не было.
– Дай мне уйти с миром.
– Никуда ты не уйдешь.
– Крепись, милый мой.
– Это было совсем не то, что ты думаешь, Пимми.
– Называй как хочешь. Материализованное присутствие. Форма.
– Говорю же тебе: это она!
