Вот занялся огонь и пошёл разгораться. Завид подхватил клетку и заковылял за угол, морщась — ноги ещё не отошли. Там прислонился к брёвнам, застыл, сердце колотится. Страшно ему хочется хоть одним глазком взглянуть на птицу, да не до того.
Вынул он из-за пазухи дудку, к губам поднёс, дохнул. Захрипела, завыла дудка. Всполошились, захлопали крыльями соколы в клетях, и птица-жар встрепенулась, забилась в мешке.
— Тише, не бойся, — говорит ей Завид, а сам думает: как же не бойся? Если всё удастся, тут ей и смерть… Да, может, она и сама о смерти молила, сидя в тёмной и тесной клети?
Глупо об этаком думать, она ведь птица. Птицы смерти не ищут.
Вот уж люди на шум набежали, глаза выпучили, трясутся, как листы на осине. И Дарко тут же стоит, разинув рот. В ладони всплеснул, заголосил:
— Вот уж беда, этакого и царь не ждал! Он-то всех сторожей да дружинников к себе созвал, а что нечисть птицу-жар уворует, и не думал!
— Набери в рот воды! — прикрикнули на него. — Может, черти до птицы и не успели добраться — вишь, ставни-то заперты. Ну-ка, поглядим!
На бочке зелёный огонь догорает. Дерева не съест, а что рисунок не мастером сделан, того уж никто не поймёт. Столпились, дрожат сокольники, друг дружку в плечо толкают:
— Ты погляди!
— Нет уж, ты!
Вот один зашарил за воротом, вынул ключ.
— Нечисть бы железный замок не отперла, — бормочет с сомнением. — Да и мудрён замок, не вдруг отомкнёшь!
Того не ведает, что Дарко этот замок и вовсе без ключа отпер, одними хитрыми крючками.
Распахнули они ставни, да так и отшатнулись: сидит за частой решёткою рыжая курица!
— Как же это? — кричат. — Чур меня, чур меня! Подменили!
Делать нечего, нужно тут же царю доложить. Нерадостно сокольникам: и здесь остаться страшно, и этакую весть нести неохота. Потянули они соломины, двое пошли.
— Достанется вам ещё, что чужого впустили, да и мне достанется, — говорит Дарко. — Вино ещё пили, стол накрыт остался… Вот что: побросайте всё в мешок, дайте мне и научите, как бы тихо уйти, ведь ежели прознают, что вы двор не сторожили, куда как строже спросят!
— И верно, — говорят ему. — Прибрать надо бы!
Сидит Завид в тёмном углу под лестницей, как было велено. Слышит, люди ушли торопливо, да скоро вернулись.
— Сюда иди, — говорят. — Прямо иди да направо повороти, сенями да перильными переходами и выйдешь к голубятне. Там сторожей нет, там до утра и отсидись, а поутру уж выведем.
Впустили кого-то в избу да ушли. Завид тихо сидит, ждёт. Вот опять распахнулась дверь, Дарко зовёт негромко:
— Где ты есть? Сюда, да скорее!
Завид живо за угол метнулся, в сени влетел, дверь за ним затворилась. Темно стало. Дарко по плечу хлопает, смеётся:
— Почти ушли, брат! У меня в мешке чего только нет, хочешь ли пирога? Небось оголодал!
Сунул он Завиду впотьмах ломоть гороховика, тот отказываться не стал, уписывает на ходу. Пробрались они через избу, у перильного перехода встали, прислушались: издалека доносятся крики. Видно, все, кто ни есть, к Соколиному двору сбегаются.
— Это нам на руку! — говорит Дарко. — Я так и думал, значит, что на голубятню пошлют, не зря мужикам сказал там и ждать. Прежде не знал, как туда пройти, да эти-то сами подсказали! Ну, брат — за тыном уж воля! Удалось, веришь ли?
— Да ещё не ушли, — говорит Завид. — Уйдём, так порадуюсь.
Прошли они через стылый пустой двор. Дарко задом наперёд идёт, мешок волочит, следы кое-как заметает, чтобы не видно было, что двое шли. Снег ещё тонкий да коркой взялся, следов почитай и не видно, им и это на руку.
У высокого тына Дарко остановился и достал из-за пазухи верёвку с крюком. Забросил её, зацепил между кольев, где они будто пониже были, и собрался лезть. Тулуп снял, повесил на плечо, напоследок ещё огляделся. Двор серый, огни не горят, только звёзды светят. Тихо так, что и дыхание слышно.
Тут по двору бесшумно скользнула большая совиная тень.
— Чур меня! — выдохнул Дарко. — Ну, брат, поспешим, так уйдём!
Он торопливо полез, упираясь ногами в крепкие столбы. Добравшись до верха, накрыл острые концы брёвен тулупом, уселся верхом и, спустив Завиду вторую верёвку с крюком, зашептал:
— Цепляй, цепляй клетку!
Завид живо надел кольцо на крюк, туда же подвесил и мешок. Дарко поднял их и опустил по другую сторону тына. Оттуда уже слышались голоса — Невзор их приметил и теперь подзывал остальных.
— Теперь сам забирайся, — велел Дарко.
Завид кое-как вскарабкался наверх. Дарко подхватил под руку, втянул. Мужики с той стороны упёрлись руками в тын, подставили плечи, помогли слезть. Дарко сбросил верёвку, после и сам спустился. Встряхнул тулуп, торопливо влез в рукава.
— Ну, бежим… — начал и осёкся, и мужики застыли.
Разнеслось над стылой землёй совиное уханье. Ещё не угас его отголосок, пролетел над ними пугач, закрыв небо — сам белый, глаза огнём горят. Хлопнул он крыльями, пал оземь и обернулся человеком.
Спит Белополье, раскинувшись над серой рекой. Островерхие терема, и голые ветви, и резные крыши хоромин над частоколами — всё плоско и черно. Подморозило, небо вызвездило.
