Места себе не находит Завид. Как на Радима поглядит, так сердце сжимается, да отчего — от обиды ли, от жалости? Не понять… Холод бродит по хребту, и всё шею тереть хочется, всё чудится, будто опять на ней ошейник.
В доме чад такой, что глаза слезятся. Колышется сизый дым, ползёт от печи, дымят берёзовые лучины, а волоковое оконце узко. Стоит за ним чёрная ночь, хлещет колючий дождь да холод ползёт, тоже липкий, пропитанный дымом. Нейдёт сюда свежий ветер.
Мужики уж наелись, напились, позёвывают. И то верно, час поздний. Кое-кто уже растянулся на лавке, кафтаном укрылся да задремал. Только Первуша всё толкует с хозяином.
— Если нечистая сила на каменной дороге и есть, то уж не та, которой бояться надобно! — говорит. — Я вот слыхал…
Сказал и примолк, огляделся. По углам ещё лениво велись разговоры, но тут притихли, хотя каждый, если поглядеть, своим делом занят — тот в кружку глядит, осталось ли что на дне, этот шарит по лавке, что-то ищет, а третий в затылке чешет да в стену глядит.
— Что ж ты слыхал-то? — подавшись к Первуше, с нетерпением спросил хозяин.
— Да будто кладовик! — прошептал тот в ответ так громко, что любой расслышал бы без труда.
— Кладовик?
— Чего голосишь! Сказывают, кладовика там можно встретить. Как разожжёт он зелёный огонь, шапкой его накрой…
— Нешто я о том не знаю! — с досадой прервал его хозяин. — Я об ином спросил: отколе там кладовик? И чего ж те, кто ездит, об нём молчат?
— А ты б не молчал? — хмыкнул Первуша и покачал кружку, давая понять, что она опустела. — Была им охота с другими делиться! Может, нарочно дурные слухи пускают, чтобы самим больше досталось, да ещё и короткой дорогой ездят. Другие-то, кто гиблого места боится, санного пути ждут либо делают крюк, да иной раз так в грязи завязнешь — беда! Уж и тот, кто снега ждал, мимо проедет…
Он закашлялся и растёр горло. Хозяин подлил ему медовухи и спросил:
— Да от кого слыхал-то? Может, неправда это? Иные врут, как кашлянут.
Первуша, не спеша говорить, отхлебнул, вытер усы и лишь потом ответил, хитро прищурившись:
— За что купил, за то продаю. В корчме у Рыбьего Холма один купец похвалялся, что разжился златом и серебром. Будто бы спервоначалу он по реке сплавлялся, да как через пороги плыл, товар потопил. Что же, вдругорядь товаром запасся, опять плывёт, да и опять перевернулся. Что тут будешь делать? Заложил он всё до последней рубахи, держит путь к Синь-озеру в третий раз…
— Вот, борода на аршин, да ума на пядь, — проворчал хозяин.
— Да ты дослушай! В последний раз он уж напрямик поехал. Едет да горькую думу думает, что ежели на торгу и повезёт, всё одно потерпел он убытки немалые, не скоро оправится, а ежели не повезёт, так хоть по миру иди. Тут — что такое? — зелёный огонь при дороге! Спрыгнул он с телеги, шапкой его накрыл, землю раскидал, а под нею клад: шёлка отрез, а в него монеты увязаны.
— Да неужто? Вот так удача!
— Удача, да не вся. На торгу взялся он тот шёлк продавать, да как ни отрежет, он всё целый да целый. Вот уж и выторговал без одной монеты ровно то, что потерял. Тут подходит к нему человек и просит: мол, продай мне этот шёлк за одну монету, да не режь, целиком отдай. Купцу такой отрез терять не с руки, да и шутка ли — за одну монету! Он, понятно, в отказ…
Теперь уж люди слушали не таясь. Кто подался вперёд, облокотясь на колено, кто и вовсе подсел ближе. Даже и с тех, кто дремал, слетел всякий сон.
— Ишь ты! — прищёлкнув языком, негромко сказал Тишило. — Бывает, кто врёт, что только спотычка берёт, а этот врёт, что и не перелезешь.
Его услышали только мужики, что сидели за тем же столом. И Завид услыхал. Сперва даже рассердился на такие слова, ведь Первуша-то не врёт… Да неужели он мог этакое выдумать? Что ж, если и выдумка, всё одно дослушать охота.
— Непростой, видать, человек подошёл, — заметил один из медвежатников. — Что ж дальше-то было с тем купцом?
Первуша будто ничуть не смутился, что его теперь слушают все. Повернувшись, охотно ответил:
— Да вот, одолела купца жадность. Как отдашь такой чудесный шёлк? Он уж подсчитывать начал, сколько выручит за год, ежели каждый день так торговать, а тут, вишь ты, отдай, да ещё за одну монету! Хотел погнать того человека, а тот на него поглядел так-то нехорошо, и в глазах будто угли тлеют, вспыхивают алым. Понял тут купец, что сам кладовик воротился забрать свой подарок, да с поклоном отдал. А после отправился к Рыбьему Холму, где Перун стоит, и жертву принёс богатую, потому как от нечистого помощь принял и боялся, что боги разгневаются. Там я от него всё и услыхал.
— Экая жалость! — вздохнул другой медвежатник. — Да он бы уж наперёд подумал, что отнять захотят, и заготовил похожий отрез, токмо простой, его бы и отдал.
— Нешто можно с нечистью хитрить? — возразили ему. — Кладовик уж и так помог! Его не надуришь, станет тот шёлк сажею, а монеты угольями…
