— Нехорошо вышло, — поддакнул и Первуша. — Доброго человека зазря виноватите. Что же вы так?
Они так убедительно говорили, что и другие начали соглашаться. Кончилось тем, что обокраденные мужики ещё и заплатили Хмыре за обиду, боясь, как бы он и впрямь не поднял шум, да и пошли прочь, ругаясь меж собою. Теперь уж им было не до шапки.
Завид только глазами хлопал. Уж так ловко всё было сделано, что если бы не знал, и сам бы не понял, куда подевалась мошна.
Он бы ещё долго стоял, изумлённый, если бы Первуша не взял его за плечо да не повёл прочь от шумного торга. Завёл в какие-то закоулки, на задворки, да как со смеху покатится, как хлопнет себя по колену!
— Рожи-то их видел? — спрашивает сквозь смех. — Ох ты, не могу! Вот это, брат, веселье, а будет ещё веселее.
Глядя на него, и Завид засмеялся. И правда, потешные лица были у купцов. И ведь как легко всё вышло! Одного-то вора, может, и поймали бы, а втроём они всем головы заморочили. Непременно однажды добудут и птицу-жар!
— Ишь ты, — удивился Первуша, — да ты и смеяться умеешь. Ну, брат, ты покуда лишь глядел, а вот погоди, как сам на дело пойдёшь. Ежели выйдет удача, такую радость узнаешь, что ничего с ней не сравнится! Да на торгу промышлять — дело пустое, лёгкое, а вот и правда, что ли, влезть в царский терем…
Скоро подошли и Морщок с Хмырой. Видно, условились встретиться здесь.
— Что же, делить на всех станем, али только на нас троих? — покачав мошну в ладони, спросил Морщок.
Первуша её отнял, да и спрятал за пазуху.
— Рано делить, — сказал он. — Нынче на камне посеем, скоро богатый урожай соберём.
— Это как же? — не понял Морщок.
— А вот покажу, — подмигнул ему Первуша. — К гиблому-то месту с нами поедешь? Вот ужо будет веселье!
Больше он ничего объяснять не захотел. Повёл их какими-то окольными путями к окраине, где жил кузнец, да, видать, кузнец тот был не из лучших, потому как и тропу к его дому не замостили, никуда она не годилась. Такие лужи стояли, что в них и утки плавали.
Низко над дорогой нависали ветви старых вишен, и Завид набрал полные горсти, даром что ягоды не доспели. Волком жил, так и помыслить не мог, что их попробует. Теперь идёт, косточки плюёт, на солнце сквозь листву щурится. Хорошо! Много ли для счастья надо?
В избу к кузнецу Первуша один заглянул. Вышел повеселевший, подбрасывая в руке холщовый мешочек.
— Зелёного огня купил! — сказал он, подмигнув. — Что же, пора и к Тишиле вернуться. Чего ждать, нынче бы и ехать.
— После дождя-то? — с сомнением произнёс Морщок. — Дороги развезло, кто ж нынче туда сунется?
— То-то и оно! Нам бы первыми быть.
К постоялому двору шли уже не вместе. Морщок и Хмыра пошли своим путём, сказали, дальше ни к чему держаться рядом, а то, мол, если купцы либо догадливые люди с торга приметят, так и поймут, что вместе работали, а там как бы не спросили за обман.
Завид у Первуши выспрашивает, как это зелёный огонь в мешке сидит и холстину не прожигает, а тот смеётся только.
— На каменной дороге покажу! — обещает.
Город шумит. Где-то пекут хлеб, и так уж он пахнет! Озорники гонятся за петухом, тщатся добыть из петушьего хвоста чёрное перо с зелёным отливом. Шмыгают у людей под ногами, бабы ахают, руками всплёскивают, мужики ругаются. Петух кричит, крыльями хлопает, с одной стороны дороги на другую перепархивает. Не догонят! Да вот уже одного и за ухо взяли.
У кого-то серая свинья со двора ушла, да и легла поперёк улицы. Её сманивают капустными кочерыжками, а она нейдёт. Всё ей хорошо: и солнце, и шум, и грязь под брюхом хороша. И что хлопают её по лохматой хребтине, свинья будто не чует, только ушами помахивает.
Вот рыбу на телеге в корзинах везут. Рыба свежая, крапивой обложена, иная ещё хвостами бьёт. Не проехать телеге из-за свиньи! Ругается мужик, машет на свинью руками, грозится хлестнуть, хозяина зовёт.
Завид по сторонам глядит, и всё ему, как той свинье, любо. И шум, и гам, и грязь, и тёплый день, и кислые вишни. Хочется ещё поглядеть на зелёный огонь, мочи нет. Мешочек-то будто увесистый, да не просвечивает — правда ли в нём огонь, или Первуша подшутил?
Только у постоялого двора его радость поутихла. Увидал он издалека, что во дворе люди собрались, машут руками, да и вспомнил о Радиме, даже с шага сбился.
— Вот что, — твёрдо сказал ему Первуша. — Ежели тело сыскали, так молчи, ни словом себя не выдай. Ты убил, так ты в своём праве был. Я тебя винить не стану и о том, что видел, никому не скажу, только сам ничего не напорти.
— Да ведь я не убивал! — пробормотал Завид. — Он же сам-то… в воду…
— Ты его из воды не тащил, людей не покликал, стоял да глядел — выходит, убил. Да ты не бойся, я тебе и в этот раз помогу, заступлюсь. В корчме-то я нарочно пошумел, нас там приметили, и ежели теперь спросят, где мы были, когда со двора пошли, так и скажем, что в корчме. Люди подтвердят.
Первуша смотрел пытливо, ожидая ответа. Завид подумал и кивнул.
