Опять вышли они на дорогу, только уж не у гиблого места. Хотя и отправляли волхва, чтобы тот погнал нечистую силу, и царские дружинники проезжали к Синь-озеру и обратно, ища, не объясняется ли непорядок иными причинами, а всё-таки люд боялся ездить коротким путём.
Длинная дорога шла берегом реки, потом отступала от него, теснимая лесами, петляла заячьими ломами меж раскинутых там и сям деревень — а после казала путникам далёкие горы в сизых платках облаков, била в лицо свежим ветром и, наконец, выводила к Синь-озеру. Оно возникало у края неба синей полосой, подёрнутой лёгким туманом, и обманчиво казалось тоже длинным облаком; но вот открывалась его блистающая гладь, и надутые ветром полосатые паруса кораблей, и шумный пёстрый город на берегу.
Тишило ждал вестей, не проедут ли купцы, но вестей всё не было. Не настало и время осенних ярмарок, никто не спешил в дорогу. Известно, жнивень, у всех иные дела.
Пробавлялись тем, что ездили от деревушки к деревушке да понемногу обчищали дома, пока хозяева были в поле. Наряжались в тулупы, в рогатые шапки, да ещё Первуша удумал: вырезал деревянные подошвы с копытами, привертел к лаптям. Пошли разговоры, что нечистая сила, согнанная с гиблого места, осердилась, ушла на другой берег реки и начала вредить людям.
Толкует вечером народ в какой-нибудь придорожной корчме, сошедшись из соседних деревень:
— У нашего-то старосты нынче унесли три сундука всякого добра, да коня свели. Старуха его одна в избе оставалась, так сказывает, дым повалил неведомо откуда, мало глаза не выел. Кинулась она прочь, а во дворе-то чёрные, рогатые… Так и повалилась без памяти! Её уж после работники нашли, и повсюду, слышь-ко, следы копыт. Да не конские, раздвоены, и такие, слышь-ко, большие!
— Ну, будет врать! — говорит ему недоверчивый знакомец. — Староста ваш, я слыхал, горазд обманывать работников, небось они и взяли своё. А натоптать и козы могли.
Поспорят да разойдутся каждый к себе. Сколько-то дней пройдёт, снова в корчме встретятся, тут уж второй кричит:
— Твоя, твоя правда! И у нас видали рогатых. Налетели средь бела дня, кур покрали и сгинули. А у нас-то одни старики да дети малые по избам остались, ничего и сделать не могли, да и что сделаешь супротив нечистой силы?
— Чур нас, чур! За что беда-то этакая, заедает нас нечисть! Вот хотя и к царю иди, пущай хоть как защитит, не то, ишь ты, у стольного града расчистил дорогу, к нам чертей погнал.
— Да уж будто этот поможет! У него в терему подменыш сидит. Ежели царь наш Борис родного сына вернуть не сумел, подменыша не извёл, так и тут не поможет. Своими силами, братцы, управляться надобно!
Немало стрел было укреплено у заветных дубов, немало прирезано петухов и оставлено хлебов, чтобы Перун снизошёл до жертвы, защитил. Да вскорости, прознав о беде, прошёл по дороге ведун. Нёс он в коробах заговорённые пучки чертополоха и полыни, ножи да булавки — втыкать в косяки да пороги, а ещё амулеты да обереги. Люди брали, отдаривая его кто чем мог.
В согбенном хромом ведуне даже и его собратья с трудом могли узнать Тишилу. Товары в его коробах были задёшево куплены, украдены либо вырезаны из дерева скучающим Первушей, а травы собраны тут же при дороге, да кто бы стал разбираться?
Поживились и тут, посмеялись над глупым деревенским людом и двинулись дальше.
Шли они так-то, ночуя то в лесах, то на лугу при дороге, а то и в какой-нибудь корчме. Ночи ещё были тёплые. Мужикам будто всё по нраву: и добыча легка, и продать да прогулять её легко. Только Первуша с каждым днём всё смурнее. Молчал, молчал, а после высказывать начал: мол, ничего-то Тишиле не надобно, окромя медовухи да мягкой постели. До чего дошли — кур воруют! Он-то к Тишиле шёл за-ради славных дел, а это уж куда какое славное дело — в захудалой деревушке запакощенных кур в мешок совать, уж об этакой славе он и не мечтал.
— Да чего тебе надобно, дурак? — напустился на него Тишило. — Ну, чего не хватает? Полезешь на рожон, попадёшься, тут тебе и будет слава, как на торгу голову срубят.
— С нечистью-то я выдумал не для того, чтобы вы в этих личинах кур таскали! — с упрёком сказал Первуша. Видать, сильно его обидели эти куры.
— Да чем же нам ещё нынче заняться? Ужо погоди, начнутся ярмарки, поедет народ…
— Поедут, и что с них взять? Повезут тех же кур да мёд! Вам бы только сегодня брюхо набить, а что будет завтра, и не думаете. Ишь, курокрады!
— Да мне и вовсе думать не надобно! — прикрикнул Тишило. — Уж всего у меня вдосталь, чтобы прожить безбедно. Здесь-то мы так гуляем, для потехи.
— Ну, видно, по-разному мы понимаем потеху!
Затаил Первуша обиду, всё молчит. Они уж тогда добрались мало не до Синь-озера, стояли у небольшой деревушки, Берёзовки. В эту пору сюда же пришли и медвежатники.
Первуша тут загорелся.
— Хочу, — говорит, — медведя!
Да глядит этак недобро, глаза блестят, будто жар у него. Начал Тишило с ним спорить — нет, подавай медведя, и всё тут.
— Напужаем людей, — настаивает Первуша. — Пущай купцы опять едут короткою дорогой, там их легче изловить. Ну, поможешь добыть, али сам пойду?
