— Будет вам, будет! — заголосил Пчела, встревая между ними. — Худое затеяли, худым и кончится! Нам бы думать, как живыми выбраться…
— Отзынь! — зло крикнул Первуша и оттолкнул его не глядя. Но тут и другие встали, осмелев.
— Не будет добра, коли меж своими вражда! — протягивая руки, с мольбой сказал Морщок. — Уймитесь!
Первуша, не опуская ножа, зверем оскалился:
— Ежели за кем одним из нас идти придётся, кого выберешь?
— Да я уж… — пробормотал Морщок, отступая и всё не сводя глаз с лезвия, на котором плясал рыжий отсвет костра. — Тишиле-то в верности клялся, известно… Славный ты парень и мне будто брат, да ведь Тишило-то голова…
— А ты? — с каким-то страшным смехом, блеснув глазами, развернулся Первуша к Лаптю. — Ты? — спросил он у Хмыры и, наконец, поглядел на Завида. — Ты?
Завид сглотнул вставший в горле ком, но тот никуда не делся. Промолчал, и все смолчали. Первуша тут переменился в лице, вмиг заострились его черты.
— Что же, я понял, — прошипел он. — Вот какова верность ваша! А ведь без меня не взяли бы богатой добычи, у Тишилы-то выдумки только и хватает, что кур тащить!
Стоит Первуша, зверем глядит, пальцы стиснул так, что побелели, нож в руке подрагивает. Тишило кинул быстрый взгляд на верёвки — может, прикажет его вязать, а может, и что похуже.
Кто знает, чем бы дело кончилось, только разнёсся над лесом звон, точно молот ударил по наковальне. Все притихли, и тут вдалеке раздался грохот да лязг, будто телега катится неторопливо, да что-то в ней этак звякает.
— Что за притча? — пробормотал Тишило. — Надо бы поглядеть.
Переглянулись мужики, чуть остыли. Ножи убрали, а только кидают друг на друга такие взгляды, что ясно: того, что случилось, друг другу не спустят, не позабудут.
Прокрались они к дороге. Глядят — что такое? — катится бочка сама собою. Дорога-то уж темна, а бочку точно солнце озаряет, и гремит в ней что-то, позвякивает.
— Вот так чудо! — ахнул Пчела. — Да это ж кладовик взаправду нам явился! Бочка-то златом, серебром набита — хватай её, братцы!
— Не ловушка ли? — с тревогой спросил недоверчивый Хмыра, морща лоб. — Нынче бы самим ноги унести.
— Да упустим, упустим! — не в силах устоять от нетерпения, воскликнул Пчела и поглядел на Тишилу, ожидая, что тот решит.
Тишило, вскинув голову и раздувая ноздри, миг или два смотрел на бочку и махнул рукой.
— Добро! Возьмём злато, да здесь и схороним. После за ним вернёмся.
Сказавши так, он поглядел на Первушу, и взгляд его не предвещал добра. Должно быть, оттого Первуша, почуяв что-то, не торопился вперёд, а попятился.
Остальные же высыпали на дорогу и, напрягши все силы, кое-как остановили бочку. Она всё пыталась катиться, будто что-то незримое толкало её вперёд, и пятеро мужиков едва сдюжили.
— Да бей же её, бей! — прохрипел Тишило, упираясь подошвами в камень. — Уйдёт, не то и вовсе под землю провалится… Ломнись, ребята!
Завид глядел издали, не осмеливаясь подойти. Может, в бочке и золото, да ему, как всегда, ничего не достанется. Была охота лезть, если не знаешь, чем расплатишься.
Морщок ударил ногой по донцу, но выбить не сумел. Тогда Тишило закричал:
— Держите, держите!
Суетясь, он забежал сбоку, взял железный прут, что висел у него на поясе, сунул в щель меж досок и приналёг.
Сперва ничего не вышло. Затем раздался треск; бочка поддалась, щель расширилась, и сноп золотого света вырвался из неё. Завид подумал было, то горит колдовское золото…
В тот же миг мужики закричали. На Хмыре занялась пламенем рубаха, он отскочил, взмахнув руками. Морщок вертелся и бил себя по голове, загоревшейся тоже — все разбойники вспыхнули как трут, и лом у Тишилы в руках раскалился докрасна, а из бочки, брошенной ими, всё лился свет.
Завид наскоро огляделся в поисках лапника — хоть бы чем сбить огонь! Не найдя, вцепился в еловую ветку, да пока её отломишь…
Тишило упал на землю, рыча от боли, но огонь не отвязывался, не гас. Так, сколько-то прокатившись по дороге, он застыл, скребя пальцами землю. Другие, обезумев, кинулись кто куда. Они наталкивались друг на друга, падали, ползли, выли.
— Погибаю! — простонал Хмыра, уже весь пылая. — Погибаю!
Охваченный огнём, ничего не видя, он добрёл до края дороги, на миг застыл у обрыва и упал с коротким вскриком, раскинув руки.
В это время Завид отломил ветку и бросился к мужикам. Тщетно он сбивал пламя, тщетно пытался им помочь — пламя угасло само, но никто не шевелился. Мужики лежали почернелые, как головешки; тяжёлый смрад стоял над дорогой. Тут принялся меркнуть свет, и бочка притухла, а после на глазах канула в землю, будто в воду.
Завид глядел, дрожа и едва дыша, и не знал, что делать. Бежать? Куда? И ведь сколько дней они провели в этих местах и не видели зла, не являла себя нечистая сила — отчего же такое случилось теперь!
— Ишь ты, — сказал кто-то над ухом.
Вскрикнул Завид. Уж и забыл о Первуше, а тот подошёл и поддел носком сапога тело Тишилы.
— Ишь ты, отплатил нам кладовик! — хохотнул он; в голосе чуялся страх.
— Что же нам делать? — спросил у него Завид. — Неужто это и всё? Что делать?
