Волк головой к её плечу прижимается. Вовек бы не разлучаться, да только хорош он будет, если станет сидеть и ждать, а там жить да надеяться, что не коснётся купальских трав. Поглядит на это Умила, поглядит, да и решит, что такой бестолковый ей не надобен. Поля ему не косить, в баню не ходить, из дому носа лишний раз не казать — хорош муж! Тяжко ей с ним придётся, да ведь ещё и засмеют. Не в лес же им уходить на житьё.
Скоро кончился недолгий день. Дарко запряг буланку; выждали миг, чтобы никто не видал, прошмыгнул волк, забрался в клетку, и покатили сани в морозную синюю даль.
Со двора им вслед глядели Невзор да Мокша. Приковылял и Горазд, согнувшись и держась за спину — на днях застудил, мог бы дома сидеть, разве бы кто обиделся! — нет, пришёл. Стоял, подбоченившись, Добряк — небось радовался, что приблудного волка увезут подальше от его дочери. Умила глядела с улыбкой, но вот заморгала часто-часто, быстро утёрла щёку.
Миг — и все они растаяли в сумерках, пропала корчма с её двором и колодцем, с заснеженными старыми вишнями, будто и не было. Потянулся берег, укрытый комковатой периной; кое-где из прорех выбивались пучки серых трав, да у самой воды бурел тростник, будто кто свалил туда стриженую овечью шерсть, где гуще, где реже. Река лежала, тёмная и гладкая, словно уже застыла, и по обоим её берегам чернел высокий лес.
Привела их путь-дорога в Белополье. На постоялый двор волка не пустили: хозяин принялся драть нос и кричать, что волк-де зверь дурной, беду принесёт, а у него и так по зимнему времени гостей хватает. Волков ему тут не надобно!
Стоит Дарко, раздумывает, в затылке почёсывает. Завид фыркнул, чтобы тот на него поглядел, да мордой вверх по улице указал. Направил Дарко буланку к корчме, а корчма-то добрая, чистая, на окнах резные ставенки, двор выметен. И спрашивать неловко, не пустят ли с волком.
Дарко мнётся, шапку в руках ломает, глаза отводит. Ждёт, хозяин погонит их в три шеи, а тот молчит, сани обошёл. Волк поднялся в клетке да поклонился.
— Будто умный зверь, — говорит хозяин. — Одного я с этаким волком пускал, никогда от него беды не видал, да твой волк поболе будет. Тот, видать, был старый, худой да облезлый, а твой молодой. Успел ли он чему выучиться?
— Как не успеть, успел! — отвечает Дарко. — Уж так учён — и пляшет, и кланяется, и поёт, и метлою метёт, значит. Велишь ему: умри! — умрёт. Хоть за хвост тяни, не укусит. Ну, волк, проси, чтобы нас пустили!
Волк сел на хвост, лапы сложил, машет ими, просит. Сжалился хозяин, пустил.
Стал волк у дверей стоять, гостей встречать да кланяться. Встретит, к столу проведёт, а сам на задних лапах идёт. После метлу в углу возьмёт и ну мести! Волчьи лапы метлу не шибко держат, она всё падает, люди смеются.
Подносят волку зелена вина. Он для вида лакнёт и давай чудить: то влево его понесёт, то вправо. После на спину упадёт, голову вбок, язык вывалит — упился, спит. Гостям и это весело.
Лапу, ясно, подаёт, если просят. Через голову перевёртывается, хвост ловит. Дарко было думал ещё на гудке играть да петь, только это уж худо вышло: плохо он играл, а волк нехорошо пел, так все за уши и схватились. Хозяин эту забаву тут же и прекратил.
— По покойнику бы вам выть, — говорит, — а в моём дому этакого не надобно!
Поздно ввечеру, как все разойдутся, Дарко волка за околицу ведёт, будто бы для того, чтобы тот во дворе не пакостил. За старым вязом на берегу, в укромном месте огонь разожгут, волк берёт в зубы прутик и кое-как выводит буквы на снегу, по иному-то им не поговорить. Везли с собою и чурочки, да в корчме в каждой горнице десятеро вповалку спят, лишнее увидят и кто знает, что подумают.
Завид вот что выдумал: купить саночки резные, расписные, с бубенцами, да ребятню катать. Днём-то в корчме гостей почитай и нет, чего зря сидеть, время терять.
Отыскал Дарко мастера, справили им саночки с упряжью. Круглый день у реки шум да смех, детям забава. Мчатся саночки, трезвонят бубенцы, рыхлый снег искрится, брызжет из-под чёрных волчьих лап. Краснощёкая ребятня спорит, чья очередь ехать. Вот едут, визжат, смеются, а на них глядючи, и старшие радуются.
— Совсем укатали волка! — говорят. — Дайте ему хоть дух перевести.
— Да он двужильный, — смеётся Дарко. — Сдюжит!
Волк пушистым хвостом помахивает, головой кивает: сдюжу, давайте-ка в сани!
Стал в корчму народ чаще заглядывать. На потешного волка любуются, а даром-то сидеть не станешь — пьют, едят. Корчмарь как-то ввечеру подсчитал выручку, да часть и отсыпал.
— Бери, — говорит, — Дарко! Заслужили вы.
Хозяин постоялого двора уж все локти искусал. Приходил, сманить их пытался, только Дарко ему сказал, что от добра добра не ищут, тот и ушёл несолоно хлебавши.
Волк, бывало, уж так за день умается, что ввечеру кость грызёт, да с нею в зубах и уснёт. Народ его давай жалеть. Упрёки сыплются — ишь, умучили зверя, того гляди уморят! Дарко сопит и отмалчивается. Не может сказать, что волк это сам затеял, сам не знает, какую ещё работу сыскать.
