— Да как? — закричал тут Божко. — Ты права не имел!.. Права такого не имел!..
Ногою топнул, губы закусил, а в глазах-то слёзы стоят. Зажмурился он, да и вылетел вон.
Жаль Завиду парня, да ведь правды ему не скажешь.
К ночи собрались, дверь заперли. Пришли и Добряк с Ершом. Стали судить и рядить, как бы птицу добыть, да выходило одно: надобно ехать в стольный град и наниматься к царю. Что толку выдумывать, как добудут птицу, если они и не ведают, где та птица?
— Мой-то брат, Карп, человек не из последних, — говорит Ёрш, а сам от гордости раздувается. — Задворного конюха помощник, то-то же! Сызмальства честолюбив был. Он и вас к какому-нито делу приставит, там и оглядитесь.
Посидели ещё, да на Завида напала позевота, и Дарко уж носом принялся клевать. Отпустили их отдыхать.
Думал Завид, он с дороги и день проспит, да пробудился с петухами. Лежит, об Умиле думает: прознала ли о его приезде? И хочется увидеть, и боязно. Всегда-то у них ладно, покуда он волк, да волком быть проще — молчи себе да ходи за нею следом. А человеком он быть и не умеет…
Не спится ему. Вышел за дверь, огляделся, да тишью к лесу и пошёл. Ноги сами несут на знакомую вересковую поляну, всё чудится, будто там его кто-то ждёт. Пришёл, глядит — никого, только знакомая ёлочка лапами машет, за год едва подросла. Что же, нечего было и надеяться, ведь они не условились, а только досадно, будто Умила ему слово дала, что придёт.
Прижался он спиной к старой сосне, закрыл глаза. Утро холодное, травы в росе, ветер медовый, сладкий…
Тут сердце будто тревога сжала, забилось оно. Почуял Завид чей-то взгляд. Открыл глаза, видит — в стороне, прислонясь к другой сосне, Умила стоит. Тихо подошла, он и не слыхал.
— Я будто знала, что ты придёшь, — говорит негромко. — Сперва у камней поглядела, тебя нет. Тогда сюда пришла…
У Завида во рту пересохло, слова не идут, да и не знает, что сказать. Шаг ей навстречу сделал, и она к нему шагнула. На полпути и встретились.
Стоят, друг на друга глядят. Завид руки протянул несмело, она в них пошла доверчиво, к груди прижалась. Он сперва заробел, а после обнял, да сразу и подумал, что вовек её из рук не выпустит. Сердце птицею бьётся, что и дышать больно.
Подняла она лицо, улыбнулась. Он её по щеке погладил, а там отыскал её губы своими. Осторожно тронул, боялся, она оттолкнёт, а она только крепче обняла.
Посвистывает, журчит над ними зяблик. Гудит пчела, хлопочет, до двоих ей и дела нет. Им и самим ни до кого нет дела, ничего не слышат, будто одни в мире остались. Всё стоят, рук не размыкая.
А после они всё говорили, говорили и наговориться не могли. Их небось уже искали, да как расстаться, если столько встречи ждали? Смеются, по лесу бродят, за руки взявшись. То она к его плечу прижмётся, то он её обнимет, да и остановятся, друг с друга глаз не сводят, улыбаются. Всё ж таки ввечеру пришлось им нехотя распрощаться. Век бы этот день длился, он бы и то, верно, для них пролетел как миг.
Завид Умилу проводил. Идут вдоль опушки, слышат, Добряк ходит, дочь кличет. Ойкнула тут Умила, пальцы к губам прижала, поглядела испуганно. Завид хотел с нею пойти, да она не позволила. Сказала, самой толковать с отцом будет проще.
Убежала она, и будто не было этого дня, будто он намечтался, приснился. Вечереет, где-то собаки лают, ветер с реки задувает. Идёт Завид в корчму, а сам думает: если для того, чтобы им с Умилой быть, птица-жар надобна, так он уж её достанет любой ценой.
Нынче осенью в Белополье только и разговоров, что о заморских послах. Будто бы их ждут к зиме, да не выйдет ли с того худа? Нечисть-то совсем разгулялась! Уж и в домах у добрых людей неведомо что творится: то горшки с полок упадут и вдребезги побьются, то из подполья кто луковицы мечет, то овцы заплешивеют. Поутру встанут хозяева, а кони-то в мыле, будто их всю ночь кто гонял. Куры, бывает, оголеют, ходят ощипанные. Ясно, кикиморы проказят!
Да вот беда: не помогал против них можжевельник, не спасал и куриный бог, подвешенный над насестом, не гнали их заговоры. Не выходило и задобрить их корнем папоротника. В окрестных-то лесах, поди, весь папоротник извели, да без толку.
Заморские-то послы прибудут, на этакое поглядят и кто знает, что подумают. Скажут, царь Борис в своём дому порядка не наведёт.
Да ведь может случиться и что похуже. Они-то к зиме обещаются, да как настанет зимний коловорот, нечисть и вовсе наберёт силу. Известно: в эту пору границы между мирами тонки. Если хоть что стрясётся с послами, будет всему царству великая беда!
Поговаривали, что и в царском терему неладно. Что-то воет да стучит в подполье, а то заплачет, будто дитя малое; и кони, невзирая на пригляд, поутру нет-нет да заморены, спины мокры, шелковые гривы спутаны; и будто бы сам собой опрокинулся чугун со щами, стряпуху мало не обварило. И в царском терему не было спасенья от нечисти, и хуже того: поговаривали, оттуда всё зло и пошло.
