– Ты суани! Нет! Вь
Она потеряла все чудные кудрявые волосы. И выглядела словно выбралась из пожара, но я продолжал видеть в ней ту, кем она когда-то была.
– Я не являюсь слугой Светозарного. Он не мой повелитель, а я не его рабыня. Я свободный человек, Малыш, и принимала решение без принуждения.
– Колыхатель знает, где Когтеточка?
– Я не лгала. Нет. И где Птицеед – тоже. Нет времени, Малыш. Сейчас он освободится. Ты должен выжить. Уходи. Немедленно. Я обязана добить его. Чтобы Айурэ ничто не угрожало. Уходи.
Она обернулась к золотой струне, которая постепенно гасла, растворяясь в воздухе, теряя лучи-отростки. И окончательно исчезла. Тварь, копошащаяся под ней, выпрямилась в свой полный девятифутовый рост.
– Если он всё-таки жив, если ты когда-нибудь найдёшь его, скажи, что он был лучшим, что случалось за мою жизнь. А сейчас убегай. Отныне ты хранишь наследие нашей семьи, – напоследок сказала Оделия и вложила в рот треугольную руну.
На мгновение я ощутил холодок на ране, и боль утихла. А потом женщина сделала шаг к существу, в котором уже сложно было узнать Медоуса. Он предстал перед нами в истинном, изменённом облике, как Осенний Костёр, которую не увидел Калеви Той, но увидел я.
Теперь он горбился, и девять его разномастных рук, растущих прямо из массивной головы, конвульсивно подёргивались, впивались в землю, помогая сохранять равновесие мясистому слизистому телу, то и дело показывающемуся среди складок ороговевшей сероватой кожи.
Гротескное лицо искажено яростью и болью, правый глаз вытек и остался сухой дорожкой на шершавой щеке. Он что-то в гневе крикнул на квелла, раскалывая вселенную.
Я ничего не мог сделать. Не могут обычные люди противостоять богу, пускай он и потерял почти все свои силы. Здесь мне не помог бы ни отчаянный Капитан с ружьём, ни пушка Толстой Мамочки.
Богам могут противостоять только другие боги.
Но не люди.
Можно было лишь умереть, словно букашка, походя раздавленная башмаком. Или бежать.
Мне не стыдно признаться, что я послушался Оделию и побежал.
Затем меня точно обдало кипятком, ноги отказались повиноваться, и я упал среди камней, разбив лицо.
Мир ревел, корчился, плавился и дрожал, точно в агонии. Я, ослепнув от боли, причиняемой тысячами невидимых чудовищ, что грызли мои ноги, подумал об Элфи, позвал её, надеясь, что она никогда-никогда не увидит ничего подобного.
А после Кварталы Пришлых не выдержали напряжения, всех тех ударов, что сыпались на них от двух непримиримых врагов, и просели. Рухнули вниз, в пропасть, туда, где находились шахты, штольни и пещеры. Увлекая за собой улицы, дома, деревья, людей, Светозарного и Оделию.
И в наступившей тишине в пространство, освободившееся от части Айурэ, ринулась Эрвенорд, заполняя своим прохладным, милосердным телом образовавшийся провал.
Шёл дождь, были глубокие сумерки. Я очнулся от боли, на краю не то озера, не то речной заводи, уж не знаю, как это правильно называется.
Впрочем, плевать.
Вокруг никого не было, словно люди не решались подходить к столь опасному месту. Земля то и дело едва заметно вздрагивала, на поверхности воды появлялись и лопались пузыри. Больша́я часть Квартала Пришлых оказалась на дне.
Я видел противоположный берег реки, горящие огни жилых районов. Такие далёкие, что невозможно было и мечтать, чтобы до них добраться в этой жизни.
Мои ноги пожирала гниль. Она уже съела и ступни, и голени, перекинувшись на бедра, оставляя после себя лишь истончённые кости. Запястий тоже больше не было, до меча не дотянуться. Я чувствовал жжение на спине. Гниль собиралась сожрать меня заживо.
Проклятущий мстительный Светозарный, прежде чем сдохнуть, сумел всё-таки достать меня. Сквозь мутное сознание, через боль, я порадовался, что Оделия этого не узнала.
Ценой своей жизни она остановила тварь, а значит, у полей солнцесветов появился шанс возродиться. И другие, те, что ждут в Иле, не придут, не построят свои ульи вдоль границы Шельфа.
И город будет жить.
В отличие от меня.
Я приходил в себя. Вновь пропадал в болезненном кошмаре. В секунду ясности сознания понял, что идеальный способ умереть – упасть в воду, захлебнуться. Это гораздо лучше и быстрее. Но уже не было сил двигаться.
Раус Люнгенкраут был той рыбой, что оказалась на берегу и подыхала медленной смертью.
Шелест дождя. Шорох осыпающихся камушков, их скрип под подошвами. Негромкие осторожные шаги.
Свет тусклой луны. Блики на воде. Ветер, пахнущий гарью, пряностями Ила, корицей и розмарином, ледяной свежестью.
Элфи склонилась надо мной:
– Ты позвал. Мне так жаль.
Ответить не вышло.
– Едва тебя нашла. – По её щекам ручьём текли слезы. – Сейчас, Раус. Сейчас. Я помогу.
Раскрываясь, тихо щёлкнул нож, который я ей когда-то подарил.
– Сейчас всё пройдёт, – шепнула она, кладя левую ладонь мне на глаза. – Прости, пожалуйста. Мне так жаль. Так жаль.
Я ощутил вкус крови на языке, в горле, когда она перерезала мне шею, избавляя от мучений. Хотел успокоить её, сказать, чтобы она не жалела. Поблагодарить, что всё сделала правильно, но уже не смог…
