«…Я знаю, вы любите его всей душой. И, наверное, Николай вас любит. Он парень честный и никогда не врет… Я знаю, так случилось, и никто тут не виноват. В жизни часто так случается. Но я все равно пишу вам и обращаюсь к вам не как человек, который тоже любит Николая всей своей жизнью, а как мать двоих детей. Вы, наверное, слышали о них. Они ни в чем не виноваты ни перед вами, ни перед всеми. Они только начинают жить и не поймут, за что судьба может обездолить их. В вашей воле забрать у них отца, забрать их счастье. Но подумайте, очень и очень вас прошу. На несчастье одних нельзя построить счастье свое. И простите, что написала вам. Я сижу здесь, далеко от Николая, и всякие слухи доходят до меня, а я не могу приехать, и сердце разрывается».
Маша отложила письмо. Она сидела одна за столом, в комнате общежития и рассматривала лицо в зеркале, вернее, не рассматривала, а смотрела на себя изучающим взглядом, словно спрашивала, как быть дальше.
Потом уронила голову на руки и будто умерла. Рядом лежал белый лист, исписанный ровным, убористым почерком.
Без стука отворилась дверь, и появился Петя.
— Привет, Джамайка, — сказал он.
— Стучать надо, — сказала Маша. — Не к себе домой идешь.
— Тыщу пардонов! — заулыбался Петя. — Я по делу.
Маша поправила волосы, взяла со стола письмо.
— На работу можешь сегодня не выходить, да и завтра тоже.
— Это почему?
— Машину разбил. Радиатор — вдрызг… Там, понимаешь, на седьмом участке — поворот и в канаве бетонные блоки свалены. А я груженый шел… В общем, отдыхай теперь… Хочешь, фокус покажу?
И, не дожидаясь ответа, Петя извлек из кармана бобрикового пальто колоду карт. Он поколдовал над ней, потом поднял вверх руку, сделал несколько непонятных пассов, и карты исчезли. Торжествующий Петя вертел в воздухе пустой рукой. Маша слабо улыбнулась:
— Ну, где она?
— А угадай. — Петя был наверху блаженства и тоже улыбался.
— Да ну тебя! Показывай.
Колода оказалась в другом рукаве пальто.
— Она у тебя небось на резинке привязана.
— Ничего подобного! — возмутился Петя. — Квалифицированная работа. Завклубом предложил в первомайском концерте участвовать.
— Ладно, раздевайся. Чаю хочешь?
— Могла бы чего и покрепче предложить, — сказал Петя. — Сам о себе не позаботишься, никто о тебе не позаботится.
Он выудил из кармана поллитровку, поставил на стол.
— Как думаешь, в цирк могут принять? — спрашивал Петя, снимая пальто. — Я уже двенадцать фокусов разучил… Мне шофером надоело работать, я в цирк хочу.
И неожиданно раздался стук в окно. Маша вздрогнула.
Петя посмотрел на окно, спросил:
— Кто это?
Маша молчала. Стук повторился.
Маша медленно подошла к окну, отворила его.
— Ты почему не пришла?
— Захотела и не пришла…
Сзади подошел Петя, увидел Николая, сказал извиняющимся голосом:
— Привет, Коля… А мы теперь гуляем. Машину я, видишь ли, раскокал. Радиатор — вдрызг! Может, выпьем по этому случаю?
Николай не ответил, он смотрел на Машу.
— А-а, ну ладно… — Петя тоже растерянно оглянулся на Машу. — Я, пожалуй, пойду тогда… К дружку загляну…
Он быстро надел пальто и вышел. Через несколько секунд вернулся, на цыпочках подошел к столу и взял поллитровку.
Маша стояла у окна.
— Я тебя три часа у клуба ждал, — негромко сказал Николай.
— Захотела и не пришла… Никогда больше не приду…
— Почему?
Маша не отвечала.
— Что случилось-то? Опять подружки донимали?
Маша молчала.
— Понятно… — Николай несколько секунд раздумывал о чем-то, потом показал рукой на стоявший неподалеку мотоцикл: — У приятеля на денек взял… Поехали за грибами, а? К ночной смене успеем.
Маша молча смотрела на него, и глаза медленно наливались слезами.
— В лесу сейчас красотища! Я и сковородку взял, и масла. — Он как-то жалобно посмотрел на нее, несчастно улыбнулся. — Поехали, Марусенька?
— Хорошо, — прошептала Маша, захлопнула окно и, упав на постель, заплакала.
Она плакала, уткнувшись в подушку.
А Николай, ссутулившись, стоял у мотоцикла и курил.
…Мотоцикл летел по дороге как ошалелый, взлетал на буграх, с ходу нырял в ямы. Волны грязи ложились в разные стороны.
Маша обняла Николая, прижалась к его широкой спине, обтянутой кожаной курткой. Красный мотоцикл трещал, как пулемет.
— Разобьемся, не гони… — тихо говорила Маша.
А Николай не слышал, кричал, поворачивая назад лицо:
— Боишься?! — И ветер раздувал ему щеки, бился в кожаную грудь. Он гнал мотоцикл так, словно действительно хотел разбиться.
Только-только расплескала осень по темной зелени багряные капли. Облетали первые листья. Они оставили мотоцикл на поляне и долго собирали грибы. Аукались, весело разговаривали, будто ничего особенного не произошло.
— Пойдем туда… Опят видимо-невидимо, на каждом пне…
— А я шесть белых нашла, смотри. Коля, палатку бы достать да пожить здесь пару деньков.
— По деревне соскучилась?
— Соскучилась… Я ведь баба деревенская… А ты кто?
— Я… Ну, человек…
— Все человеки…
— Нет, не все… Есть люди, а есть так… носороги…
— Еще есть крокодилы. Это ты, и вот с такими зубами. Они набрали полную корзину белых, подосиновиков и опят, вернулись на поляну, где стоял мотоцикл. Николай принялся собирать сучья для костра.
