Робка вздохнул, и вновь на глаза попалась фотография Милкиного отца, сидящего на башне танка…
…И была первая в жизни Робки ночь с девушкой. Он видел в темноте ее глаза, лицо, он чувствовал, как замирает и обрывается сердце, падает в пропасть, и у пропасти этой нет дна.
— Робочка… Роберт… — шептала Милка, — любимый ты мой… хороший мой… счастье мое… самое, самое большое…
Маленький ночничок светил в головах, на тумбочке. Волосы Милки, рассыпавшиеся по подушке, отливали чистым золотом.
— А почему тебя Робертом назвали?
— Отец назвал. Все Иваны, говорит, да Кузьмы… Он тогда в школе учился, перед войной, у них учитель истории был — Робертом звали… — Роберт задумался, вдруг спросил: — Тебе, наверное, скучно со мной?
— Почему? — Она с улыбкой смотрела на него.
— Ну, вон ты какая… красивая…
— А я правда красивая? — Она приподнялась на локте, заглянула ему в глаза. — Правда красивая?
Робка вздохнул и рукой провел по ее желтым волосам, потом обнял ее, прижал к себе изо всех сил…
…Когда он пришел домой, его встретили истошные бабьи вопли. На кухне собрались почти все жители квартиры.
— О-ой, мамочка-а, о-ой, родненькая, спаси меня! — вцепившись в волосы, выла соседка Полина. — Пропала-а, люди добрые! Теперь мне тюрьма свети-ит, тюрьма-а! — Полина била себя кулаком в грудь и раскачивалась на табуретке. Рядом плакали десятилетний сын Юрка и, чуть постарше, дочь Галя.
— Погоди реветь-то, — попыталась перебить ее Нюра. — Много пропало-то? Сколько?
— Ой, Нюра, много! И сказать-то страшно! — И прошептала: — Восемнадцать тысяч… — И снова запричитала: — О-ой, мамочка-а, спаси-помоги! Боженька, милостивый, защити, выручи-и!
Соседи приглушенно шептались: «Восемнадцать тыщ — это ж страшные деньжищи, с ума сойти… Где достать такие?»
— Че стряслось? — Робка тронул за плечо Володьку Богдана.
— У Полины кассу ограбили. Она перед закрытием в подсобку побежала, ей там апельсины оставили, а кассу закрыть забыла. А тут, видно, кто-то вошел и рванул денежки…
— И никто не видел?
— То-то и оно, что никто…
— О-ой, повешусь! — закричала Полина и рванулась из кухни, но женщины схватили ее за руки, повели в комнату. На кухне остались одни мужчины.
— Как пить дать посодют, — сказал Егор Матвеевич.
— Так ведь за дело, — отозвался печатник Семен Григорьевич. — Не имела права отворенную кассу оставлять. Сбегала за апельсинами, дура чертова…
На кухню вошел в пижаме Алексей Николаевич, поставил чайник на плиту и сказал строгим начальственным голосом:
— Семь лет дадут. С конфискацией.
— За что семь лет-то? — испугался Семен Григорьевич.
— Особо крупное хищение, — важно поднял палец Алексей Николаевич.
— А конфисковать у нее что? — спросил Виктор Иванович. — Разве что детей.
— Детей в детский дом сдадут, — пояснил Алексей Николаевич, взял с плиты сковородку с шипящей яичницей и пошел из кухни.
— Этот все знает, законник хренов, — процедил Виктор Иванович.
— А ты думал! — хмыкнул Егор Матвеевич. — На всех доносы строчит…
— Тише вы — он небось в коридоре слушает, — предостерег Семен Григорьевич.
— Да пошел он! — зло махнул рукой Виктор Иванович. — На нас что ни пиши — взятки гладки!
— Не каркай — загонют за Можай, почухаешься…
— А нам все одно, где спину гнуть, — опять хмыкнул Егор Матвеевич. — В Сибири на морозе-то, говорят, пьется легче! — И засмеялся.
На кухню вошла Робкина мать, Нюра, и начала с ходу:
— Пропадет она, мужики. И дети пропадут.
— И что делать прикажешь? — спросил Виктор Иванович.
— Может, соберем? С миру по нитке…
— Восемнадцать тыщ. Да ты сдурела, Нюра! — махнул рукой Егор Матвеевич. — Откуда такие?
— У меня пять тыщ есть… Две дам, — тихо сказала Нюра, и Робка вздрогнул, посмотрел на мать.
— Я полторы, пожалуй, тоже… наскребу… — почесал в затылке Семен Григорьевич.
Вошла Володькина мать Вера, сказала робко:
— Егор, у нас семь тыщ есть на книжке… Тыщу сможем, а?
— Ты последние отдашь! — вскинулся Егор Матвеевич. — А случись что, тебе кто даст? А заболеем! У меня вон здоровье никуда.
— Пить меньше надо, — заметил Виктор Иванович.
— Погодите, сейчас посчитаем. — Нюра выдернула из-за газового счетчика блокнот, в котором подсчитывали плату за электроэнергию, и села за кухонный стол. — Значит, я — две тыщи, Семен Григорьевич — полторы тыщи, Богданы — тыщу…
Соседи сгрудились вокруг стола…
…Этот день принадлежал только им. Они катались на «чертовом колесе» — сверху открывался захватывающий вид на Москву-реку, набережную. Вдали были видны кремлевские башни. Кабинка в «чертовом колесе» раскачивалась, и Милка в страхе прижималась к Робке, панически глядя вниз.
Потом они дурачились в комнате смеха. Хохотали, глядя на свои отражения в кривых зеркалах. Милка показывала пальцем на себя и Робку, а рядом хмурился какой-то толстяк, явно недовольный своим отражением…
Потом они загорали на узком пляже Ленинских гор. В стороне плыл в облаках горделивый шпиль Университета, рядом играли в волейбол, у берега плескались, орали ребятишки.
