А Маша спряталась на сеновале, зарылась в сено прямо в белом праздничном платье, закрыла лицо руками. Казалось, она плачет.
На сеновал заглянул встревоженный отец, поднялся по шаткой лестнице, огляделся.
— Маш, ты где? Маша? — И наконец увидел ее, ветревожился еще больше. — Ты чего это?
И стал дергать ее за ногу:
— Ты чего?
Маша отняла руки от лица, и отец увидел, что она совершенно спокойна и глаза сухие, незаплаканные. Только вновь задрожал в них черный, беспокойный огонек.
— Ничего, — ответила Маша.
— Что ж ты в свадебном платье в сено зарылась, в пылище валяешься, а? Гости ждут, а ты валяешься, а?
— Удрать мне хочется, отец. — Маша грустно улыбнулась. — Ноги в руки — и бежать куда глаза глядят…
— Цыц! — оборвал ее отец. — Не позорь отца. Слазь немедленно!
Маша медленно спускалась по лесенке, а отец, чтобы как-то развеять ее, говорил:
— Мишка Боровой транзистор подарил. Краси-ивый…
Маша вышла на улицу, отец торопился за ней, дергал за руку.
— Сено с платья стряхни… И гляди, за столом-то не кури. Это ж срамота! Невеста в белом платье — и цигарка в зубах торчит! Будто атаманша какая!
— Ладно, не буду, не буду! — отмахивалась Маша.
…Водку она пила наравне с мужиками и не пьянела. Сидела в ней какая-то непонятная злость, которая не давала алкоголю туманить мозги.
Пьяный Андрей вытянул ее на улицу, обнял, начал бормотать заплетающимся языком:
— Не любишь ты меня… Не любишь, Мария… Эх, что ж это я делаю, а?
— Давай обратно переиграем, пока не поздно, — сказала Маша.
— Обратно? — Андрей пьяно улыбался. — А этого не хочешь? — Он сунул ей под нос здоровенный кулачище. — Ты из деревни смылась, а я тебя полтора года ждал… Моя будешь, моя…
И он полез целоваться.
— Ты хоть бы побил меня, что ли, — вдруг тоскливо выговорила Маша.
— Горько! — завопил кто-то у них над самым ухом. — Горько!
Пьяный мужичонка взмахнул наполовину опорожненной бутылкой, рухнул как подрубленный и мгновенно заснул.
Маша смотрела на Андрея, и вдруг жалость мелькнула в ее глазах, жалость и доброта. Она обняла его за плечи, притянула к себе, стала гладить по спутавшимся волосам, спрашивала шепотом:
— Ты меня сильно любишь, Андрюша?
— Хочешь, утоплюсь? — сказал Андрей. — Или… или на тракторе с моста в речку прыгну…
— Уладится все… Стерпится, Андрюша… Спасибо тебе…
— Ты, когда уехала отсюда, девственницей была? — осторожно спросил Андрей.
Мария отодвинулась от него, с усмешкой взглянула:
— Девственницей…
— А вернулась?
Маша не отвечала.
— Значит, там кто-то, — вздохнул Андрей. — И то слава богу.
— Отворите ворота, люди добры-ыя! — вдруг снова завопил проснувшийся мужичонка.
— Ты не подумай, Маша, — спохватился Андрей, и язык его еще больше начал заплетаться. — Просто чтоб по деревне не судачили.
— А ты простыню вывешивать будешь? — Голос Маши зазвенел. — Или рассказывать всем?
Она резко оттолкнула его, пошла в дом. Андрей потянулся за ней, споткнулся.
— Маша, Маша, ну че ты… Погоди… — И вдруг до него дошел весь смысл разговора и какая-то несчастная гримаса исказила лицо.
Неожиданно за спиной раздался веселый смех. Андрей обернулся, увидел подружку Маши Любу.
— Куда на свадьбу-то идти, жених? — Она рассмеялась.
Рядом с девушкой стоял гармонист, нетерпеливо трогал пальцами кнопки гармони.
Андрей схватился за изгородь, рванул ее на себя, изо всех сил ударился лбом в доски, заскрежетал зубами, застонал:
— Эх, что делаю, что делаю!
Тут же подлетели двое дружков, схватили за руки:
— Пошли! Васька пластинки новые достал. Иж в самые Холмогоры к дядьке ездил!
А в доме гремело, металось веселье. Рвала меха гармонь, и высокий женский голос покрывал шум:
— Ух ты! Ах ты! Все мы космонавты!
Выбежали две посаженые матери, две шустрые старушки, принялись отбивать, оттаскивать Андрея от дружков:
— И-их, бесстыжий, на полчаса отошли, и уже налупился. Другим можно, а ты не смей. Жених ты!
— Какой я жених! — всхлипнул Андрей.
— В огуречный рассол его, Дарья!
И старушки поволокли слабо упирающегося Андрея в кладовку, где стояли бочки с солеными огурцами.
…Потом Маша и Андрей опять сидели за столом. Гости радостно кричали «Горько!», и жених с невестой поднимались, степенно прикасались друг к другу холодными мертвыми губами. Кто-то аплодировал, орал снова:
— Мало! Ох, горько-о! Подсластить!
Они снова вставали. Отец смотрел на Машу счастливыми глазами, смеялся, обнимал гостей за плечи, и в то же время чувствовало его сердце что-то неладное и смутное беспокойство проскальзывало в душе. Он поднялся и, раскачиваясь над столом, крикнул:
— Новый дом молодым! Тыщу рублей даю!
Маша с сожалением взглянула на отца, и в ее взгляде он прочел: «Ну зачем, отец? Зачем?»
— И я тыщу рублей дам! Не отстану! — подал голос отец Андрея, но сам подняться он уже не смог, «нагружен» был основательно.
Кто-то оглушительно захлопал в ладоши, закричал:
— Горько-о!
Какая-то девушка пустилась в пляс, отбивая дробь по крашеным доскам, приблизилась к Андрею, наклонилась, приглашая его на танец.
— На последях с женихом, и-их!
Андрей посмотрел на Машу, словно спрашивал разрешения, поднялся из-за стола.
