Она ушла, трепеща от досады.
"Что ты ожидала услышать?" - спросила себя девушка, вдыхая вечерний воздух, разбавленный ароматом сирени петроградской стороны. Ты и так знала, что эти стихи совершенны. Кто-то украл твою жизнь... но так изящно, что невозможно было не восхититься. Это, последнее творение - найдётся ли ещё человек, чувства которого оно затронет так же глубоко?
Дома была пробковая доска с набором разноцветных стикеров, из которых, записывая по одному-два слова на каждом цветном квадрате, Варя составляла свои личные маленькие откровения - так ребёнок складывает из кубиков что-то осмысленное. Она не подходила к письменному столу две недели, а последний стих так и висел незаконченным.
Идя домой, Варя повторяла про себя: "...и не иметь корней... взгляды свои беречь..." Похоже на далёкий гром, отголоски миновавшей когда-то давно грозы, которая шепчет: "я вернусь... однажды я непременно вернусь". И Варя не знала, верить ей, или нет. Этот стих, казалось, имел непосредственное касательство к чему-то сокровенному, в чём она, в общем-то, довольно скрытная натура, боялась признаться даже себе.
Попахивает паранойей. Стиснув кулаки, Варя свернула к лавке под броским названием "У Зулуса", где провела почти час, пытаясь выяснить, не подумал ли кто из его работников поиздеваться над скромной поэтессой. Но ни старичок-нумизмат, работающий у Зулуса на полставки, ни сам Зулус, странный молчаливый узбек с глазами навыкате, не поняли её претензий.
Придя в лавку на следующее утро, она узнала, что подсвечник, похожий на печальную леди, с курьером (тем же самым Мишкой, который хватался за любую работу и парадоксальным образом везде успевал) отправился покупателю. Это отнюдь не первый предмет с чужой подписью, который нашёл себе хозяина, однако стих на подсвечнике так глубоко тронул Варю, что она взволновалась - ровно кошка, обнаружившая пропажу котёнка. Дождавшись, когда Гецель отправится на обед, она вновь полезла в журнал, переписав оттуда адрес. Всю ночь провалялась без сна - а на следующий день взяла выходной, чтобы сесть на метро и, сверяясь по бумажке, найти в частном секторе нужный дом.
Красный его кирпич удачно сочетался с белыми колоннами, необходимыми, кажется, только для того, чтобы поддерживать две больших кадки с цветами на балконе. По четырёхскатной крыше ветер гонял дубовые листья - перхоть с плеч коренастых стариков, что росли в округе в изобилии. Сад весь зарос, забор покосился. На подъездной дорожке стояла старая "волга", тем не менее, Варя, понаблюдав с полчаса, решила, что дома никого нет. Он выглядел так, этот дом... как старый хорёк, вознамерившийся поймать в траве жука, но уснувший посреди охоты. Варя умела чувствовать такие вещи. О них были её стихи, и хоть стихи она больше не писала, была уверена, что дар ещё при ней.
- Я собираюсь стереть с лица земли мозгоблудие этого гада, - сообщила она собаке, мордастому мастифу, что спокойно бегал по участку и искал что-то в крапиве. На нём был ошейник, но не было цепи. Задумавшись, Варя повисла на заборе, свесив руки на ту сторону, и очнулась от ощущения мокроты: собака, почуяв запах сосиски в тесте, которую девушка съела на завтрак, облизывала пальцы. На макушке её сидела большая божья коровка. Варя решила, что пёс её не выдаст, и перемахнула через забор.
Сопровождаемая новым своим мохнатым приятелем, она нашла незакрытое окно, снабжённое москитной сеткой, и, аккуратно её вынув, проникла внутрь.
- Ну и бардак, - сказала она нарочито громко. Пёс гавкнул. Гардины цвета морской волны колыхались, собирая пыль и облизывая обутые в "найки" ноги. В щелях меж досок пола благородно-шоколадного цвета, кажется, угнездился настоящий лес, который ринется расти, стоит закрыть глаза. Варя прошлась на цыпочках, пытаясь влиться в новую обстановку. Не смогла. Что-то выталкивало её наружу, будто она была ртутью, которую кто-то попытался смыть в унитаз. Где-то рядом притаился враг, который может причинить вред не её телу - но её мировоззрению. Может, под столом, где за стенами грязной скатерти, свисающей почти до низа, копошились тени? Или в подтёках на посуде? В форме крана, старого и больше подошедшего квартире на верхнем этаже викторианского особняка в Лондоне, детищу чьих-то не слишком прямых рук и внуку злобной тётки - Экономии-На-Всём.
Она представляла свои стихи в доме-музее, где безликие работники раз в день совершают обход с ёршиком для пыли, а в кресле-качалке качаются только призраки... но здесь всё не так. Кажется, на каждом предмете можно разглядеть отпечатки пальцев.
