Потом… Потом была обида!.. Тетя подарила брату большого серого пластмассового зайца, а мне ничего… И когда позже мы шли к реке, Минька никак не давал его даже потрогать. Этот заяц долго у нас прожил. Его лапы вечно отваливались, так как старела резинка, стягивающая их внутри туловища. Мама частенько пыталась реанимировать этого зверька, соединяя лапы между собой новой резинкой. Только потом эти лапы уже не держались крепко между собой, а болтались в разные стороны, как руки у непослушной марионетки. До сих пор мои пальцы помнят шероховатую грубую пластмассовую шкурку этого представителя фауны советского производства.
А потом была, сверкающая под солнцем, река, медленно-медленно текущая, окаймленная с двух берегов густым лесом и поросшим зеленой травой небольшим пляжем. И там на самом берегу обитала старая ржавая баржа, уходящая одним боком в воду, покрытую коричневыми колбасками прибрежного камыша… И была тишина, нарушаемая только всплесками воды, ударявшейся о борт покосившегося судна…
Это, наверное, самое раннее воспоминание. Мне около двух лет. Печальная мама смотрит в окно. За окном сумерки. Я с высоты своего роста вижу только верхнюю створку с форточкой и голую корявую ветку, касающуюся стекла. Летом подоконник был шире. Внутренние рамы всегда весной вынимались, а осенью они отмывались, красились, вставлялись заново и утеплялись. Теперь эта рама светло-голубого цвета снова вставлена, и подоконник стал совсем узеньким. Хочу взглянуть, на что же смотрит мама, хнычу и прошусь на табуретку к окну.
И вот я стою на табурете рядом с матушкой, смотрю на густеющие серые сумерки, голые ветки деревьев и вдруг вижу, что между рамами лежат поспевающие помидоры. Внизу зеленые, а сверху несколько красных, таких ярких и красивых, что я прикладываю ладошки к щекам, качаю головой и с восхищением говорю: «Каакиие!..» Мама улыбается и через форточку достает мне самый спелый. Я ношусь с этим помидором весь вечер; мне жалко его есть: такой он необыкновенный и так вкусно пахнет. Вечером приходит с работы отец, и я слышу, как мама, смеясь, рассказывает ему про помидоры.
Кажется, это ужин. Мама кормит нас с Минькой. Сидим рядышком. Перед нами, как всегда, одна миска на двоих. В ней пшенная каша. Какая же она противная! Густая комковатая желто-серая масса с коричневыми вкраплениями неочищенного проса. Сразу пропадает аппетит. Недовольно ковыряюсь в каше старой алюминиевой ложкой. Мама грозит, что пока не съедим, из-за стола не выпустит. А с братом мы тогда любую ситуацию старались превратить в игровой момент.
Ложкой разделяю кашу в тарелке пополам. Ну, не совсем пополам: одна половина гораздо меньше. Предлагаю: «Минька, а давай по очереди есть! Сначала ты свою половину, а потом я свою». Брат просто обожал нестандартные решения! Поворачиваю тарелку большей частью к нему, и брателло начинает трапезу. Энергично опустошает свой основательный паек. И тут приступаю я. Съедаю пару ложек, входит мама. Я ною: «Мааа, мы почти все съели, чуть-чуть осталось…» Матушка забирает тарелку и ставит перед нами по стакану красного киселя. Нууу, кисель я люблю!
Из той же оперы… Перед нами та же миска. Этакая неглубокая состарившаяся эмалированная посудина с голубоватой поцарапанной внутренностью и темно-зеленой внешней поверхностью. Этот столовый советский прибор был настолько прочен, что служил верой и правдой десятки лет. Да и до сих пор в деревнях такие тарелки встречаются.
Рядом с тарелкой два куска черного хлеба и все те же алюминиевые ложки, Минька, как всегда, выклянчил себе поновее и покрасивее. А на ужин сегодня… Ура, борщ!.. Ярко-красный, ароматный, с розоватыми ломтиками картофеля и островком белоснежной сметаны. Мама возится возле керосинки, там стоит зеленый старый чайник с узеньким длинным носиком. А мы снова устраиваем очередность. Пытаюсь разделить борщевую смесь пополам, но не получается.
Предлагаю без всякой задней мысли:
- Минька, держи ложку посередине, сегодня я первая буду съедать свою половину! Братишка честно держит ложку перпендикулярно, борщ стремительно убывает, и уже виднеется дно тарелки. И вот тут раздается громкий рев:
- Мааа-мааа! Галька весь борщ съела!
Самое первое страшное воспоминание связано именно с этим рубящим предметом. Мне было тогда около четырех лет. Жили мы в частном доме на двух хозяев. Помню, как тогда отец вечно что-то достраивал. На другой половине жили отцова мачеха и ее сын лет двадцати: худой, с бледным лицом, забулдыга и пьяница. У отца с мачехой и сводным братом были достаточно сложные отношения. Они часто выясняли отношения: спорили из-за дров, из-за деревьев в саду - что, кому принадлежит. Сад был общим. Но в этот раз отец вдруг почему-то помирился с родичем; и они отмечали это событие за бутылкой водки. Но это я узнала позже. А тогда проснулась от громких криков и вылезла из-под одеяла.
