Все открылось во время генеральной уборки, когда мама решила помыть батареи, и обнаружила за ними целый склад готовых сухарей. Потом вскрылась история с банкой.
И еще некоторые другие неприличные вещи. Как-то Минька решил прогуляться по обеденному столу, что стоял впритык к подоконнику, без штанов.
Низкое окно выходило на оживленный тротуар, ведущий к вокзалу. Так что бесштанного малолетнего хулигана увидели не только незнакомые прохожие, но и, проходившая мимо, соседка. Она и рассказала маме об этом безобразии.
В общем, было стояние в углу, запрет на все сладкое и на сказки перед сном. Ну а на меня свалилось дополнительное наказание в виде аллергии: ноги покрылись красными волдырями, которые жутко чесались. В больнице врач спросила маму, что я ела в последнее время, и поставила диагноз - авитаминоз. Слова «аллергия» в советских поликлиниках того времени почему не существовало. Я пила какие-то порошки, по ночам расчесывала свои болячки до крови, а сгущенки нам долго-долго не покупали. Мама что-то готовила; в определенное время приходила соседка, разогревала еду и нас кормила.
Про холодильники тогда и не слыхивали! Еду готовили зимой на печке, а летом на керосинке. Керосин продавался в маленькой грязной лавчонке. Иногда за ним мама отправляла меня, сунув в руки маленький алюминиевый бидончик, на дне которого лежали монеты за покупку.
Мужчина в темном засаленном жестком фартуке вытряхивал деньги в старый деревянный ящичек, брал мерную железную емкость с длинной ручкой и опускал ее в высокую бочку. А затем выливал керосин из наполненной доверху кружки в мой бидончик.
Я закрывала его крышкой и медленно шла домой, стараясь не споткнуться и не пролить. Но все равно бывало, что керосин выплескивался, и тогда на одежде расплывались рыжеватые пятна.
Брат мой долго не разговаривал. По рассказам мамы у него было всего два слова в обиходе. Слово «Тля» означало отрицание, «Пу» - согласие. Это были в переводе на только Минькин лаконичный язык общеизвестные слова «Да» и «Нет». В общем, «Пу» и «Тля» - это кардинально противоположные понятия: нравится и не нравится, хорошо и плохо, белое и черное, сладкое и горькое… Полутонов между этими антиподами не подразумевалось.
Когда братишке исполнилось три года, мама стала водить его по врачам, но никаких отклонений они не находили. Минька был сообразительным, жизнерадостным ребенком, а для общения ему вполне хватало этих двух слов, произносимых с разной интонацией и с определенной жестикуляцией. Так что доктора посоветовали матушке пока не паниковать, а просто подождать.
Раннее осеннее утро, за окном дождь. Мама собирает нас в детский сад. Одевание - утомительный процесс! Сначала поверх майки нужно надеть лифчик (так называли тогда и бюстгальтер, и детское снаряжение для пристегивания чулок). Колготки, гамаши - таких слов даже не было в обиходе, как не существовало в Советском Союзе 60-х годов и самой этой продукции. Широкий зеленый атласный пояс, простеганный вместе с сатином для придания жесткости, застегивался на несколько пуговиц. Самое неприятное было продернуть эти маленькие пуговки в такие же маленькие петельки. Пальцы не слушались, и основную работу приходилось делать маме. В нижней части лифчика были пришиты четыре широкие резинки с прикрепленными к ним застежками. Каждый чулок держался на двух таких резинках. Когда на улице бывало холодно, мы носили поверх чулок широкие шаровары, сшитые из вельвета, байки или сукна.
Мама нас почти одела… Я сижу, застегиваю новые черные резиновые ботики. Они такие блестящие, с ярко-красным мягким ворсом внутри, а сбоку удобная кнопочка. Даже мне легко ее застегнуть. Нажимаешь на нее пальцем, что-то щелкает, и ботинок уже надежно держится на ноге.
Одинаковую обувку в раннем детстве нам с братом покупали, да и одежду мама шила по одной выкройке из одного отреза ткани. Только для меня шилась юбка, а для брата - брюки. Посторонние нас - погодков - даже за двойняшек принимали. Вот и в этот раз у нас одинаковые обновки: резиновые ботики одного размера.
Миша сидит рядом; мама, отвернувшись, уже снимает с вешалки наши пальтишки. И вдруг Минька громко и четко выдает: «Мама, дай ботики!..» Я изумленно, раскрыв рот, смотрю на него; матушка раздраженно поворачивается ко мне и восклицает: «Я же тебе дала!» А я показываю на брата: «Это не я. Это Минька!..» Мама не верит, трясет Мишу за плечики и просит повторить. Он повторяет раз за разом, а на глазах у мамы слезы.
Да-а!.. И тут прорвало! Минька говорил со всеми! Он подкарауливал незнакомых прохожих, идущих с вокзала, и спрашивал, куда они идут и что у них в чемодане. У продавщицы в магазине интересовался, есть ли у нее детки и завидовал, что она каждый день ест конфеты, которых так много на полках. Он доставал своими расспросами старого кузнеца, к которому ходил в кузницу созерцать, как тот достает из огня огромными щипцами красные раскаленные подковы. Он задавал ему столько вопросов, что уже через полчаса бедный кузнец говорил:
- Минька, беги к маме, а то я от тебя устал!
