Публичное одиночество полностью

Так с ними было всегда: в жизни и творчестве. Страстные, хлесткие, противоречивые, порою даже злые, но никогда не равнодушно-теплохлад-ные и всегда русские по самой сути восприятия мира.

Достаточно вспомнить хотя бы публичное осуждение и исключение в 1914 году Розанова (за его позицию в печати «по делу Бейлиса», а вернее, по «делу Ющинского») из «Религиозно-философского общества»; это того самого Розанова, который в 1917 году пропоет оду «великому предназначению еврейского народа». Или яростную полемику 1925–1926 годов в эмиграции вокруг книги Ильина «О сопротивлении злу силою», охарактеризованной либеральной интеллигенцией как «военно-полевое богословие».

Почти все негодовали, это правда. Многие пытались клеить им ярлыки, поливать грязью, мазать дегтем.

Но почему-то ничего не липло к этим людям. Не липло – и все! И это многих раздражало…

А раздражало главным образом потому, что Розанов и Ильин были людьми единого, цельного, горячего русского духовного склада.

И это – главное.

Да, в философском рассуждении и в повседневной жизни – они различны. Вернее, полярны, как полярны Север и Юг в историко-культурной географии России…

Василий Васильевич Розанов – отсутствие всякой общепринятой мыслительной формы; логики – ну никакой; человек совершенно «нелитературный», а пишет так, что кожей чувствуешь «биение живого». В его «Опавших листьях» каждую жилочку видно.

Сам – небольшого роста, узкоплечий, нескладный, рыжеватый. При полном отсутствии атрибутов внешней силы, мужественности и красоты он, как древний грек, боготворил человеческое тело, был страстен (даже в каком-то смысле развратен) и всю жизнь мучился проблемами физики и метафизики «пола». Пожалуй, именно он олицетворял собой ненасытное и плодовитое «женское начало» в российской словесности. Куда там прошлым и настоящим декадентам! Он не писал, а изливал душу на бумагу. Писал (по его собственным словам) даже не кровью, а семенем человеческим. Выворачивал себя наизнанку. Какая-то сумасшедшая патофилология, непрерывная бытовая исповедь «ветхого Адама», духовно рвущегося к Сущему – к Богу.

Розанов – это, конечно же, Москва. Точнее, персонифицированное в слове ощущение Москвы, ее говоров, жестов, запахов. И это несмотря на то, что самые счастливые и полные годы своей жизни он провел в Петербурге, в кругу большой семьи, рядом с женой-«другом», сотрудничая у любимого им Суворина в «Новом Времени». Именно в эти годы были написаны «Уединенное» (1911), два короба «Опавших листьев» (1913, 1915), «Сахарна» (1913), «Мимолетное» (1914, 1915) и «Последние листья» (1916, 1917). А закончилось это счастье – революционным Петроградом, из которого Розанов бежал в 1917 году в показавшийся ему спасительным и тихим Сергиев Посад, где он написал свой последний и страшный «Апокалипсис нашего времени».

В Сергиевом Посаде в 1919 году, «вдруг» оставленный в покое публикой, недугуя и голодая, Розанов скончался. Его отпел и проводил в последний путь дорогой друг – о. Павел Флоренский. Похоронен Розанов на кладбище Черниговского скита рядом с могилой Константина Леонтьева.

Иван Александрович Ильин – внутренне – духовный брат Розанова, а внешне – совершенно другой. И жизнь его другая. Он – рыцарь, а Розанов – оруженосец. Оружие рыцаря – меч духовный. Его предназначение – подвиг. Его цель – поразить зло и повергнуть врага.

Родившись в Москве и прожив в ней почти сорок лет, Ильин тем не менее был человеком петербургского, европейского склада, «птенцом гнезда Петрова». Высокий, худой, аскетичный Ильин был блестяще образованным правоведом и философом. Он в буквальном смысле слова подавлял эрудицией и логикой самоуверенных либеральствующих пошляков. И, надо сказать, делал это не без удовольствия. Ум афористичный, диалектический. В этом опять же проявляется его отличие «в методе» от Розанова, у которого совсем нет афоризмов и выводов, а есть настроения и темы.

Будучи младше Розанова на поколение, Ильин в полной мере испил чашу страданий Гражданской войны и эмиграции. В 1922 году после ряда арестов он вместе с другими выдающимися деятелями науки и культуры был выслан из России в Германию на так называемом «философском пароходе», на борту которого значилось «Обер-бургомистр Хакен».