Публичное одиночество полностью

Фандорин – тончайший, ироничный человек, как губка впитывающий ситуацию, поэтому Олегу приходится играть на полутонах. Мы ни разу не видим, как у него рождается идея. Мы видим, как он ее осуществляет, а все остальное – это внутренний процесс: медитация, дедуктивный метод. Он считает, что зло пожирает само себя, и оказывается прав.

Поэтому говорить, что я его переиграл… У меня такой цели вообще никогда не было: переиграть кого-нибудь. Просто роль Пожарского априори предполагает иное энергетическое влияние… (XV, 14)

(2005)

Интервьюер:Говорят, в «Статском советнике» Вы целиком переписали диалоги Пожарского…

Адекватно перенести роман на экран достаточно сложно.

Но если серьезно работаешь над ролью, то должен найти всему психологическое оправдание. Я вкалывал каждый день до пяти утра, репетировал, придумывал.

Пистолет этот выскакивающий, как у Джеймса Бонда. Ведь зачем я его придумал? А как иначе я могу застрелить Грина? Через карман пальто, как в романе? Но, извините, какой идиот позволит жандарму оставить руки в кармане шубы?

Или вот: в романе нигде не сказано, чтобы Фандорин пошел и проверил, есть ли там эта дырка, куда ему прыгать. Чтобы полицейский такого уровня не пошел проверить, нет ли там внизу арматуры? Да просто приноровиться, как и куда прыгать?

Или еще: в бане Фандорин и Пожарский раздеваются догола, причем Пожарский знает, что сюда через пять минут ворвутся террористы! Он что, идиот, самоубийца?

Не сходится.

В романе можно пропустить, не это важно, но в кино необходимы точные мотивировки. У меня как у актера сразу вопрос к режиссеру и сценаристу: вы мне это объясните? Если вы объясните, я попытаюсь оправдать это как актер. Объясните или меняйте. Объяснить не получилось – пришлось многое уточнять, но это и есть творчество.

Это в «Турецком гамбите» неважно, где героиня причесывается, где завивается и кто затягивает ей корсет… В бивуаке, где одни мужики?!..

А «Статский советник» совсем другое кино. Здесь каждая мелочь имеет значение. (II, 48)

(2006)

Интервьюер:Что запомнилось в работе над «Статским советником»?

Те слова, которые говорит мой герой, они – страшные…

Многие увидели в них напоминание не о прошлом, а о будущем. (I, 122)

СТЕПЬ

(2013)

Когда я снимал картину «Урга», у меня было абсолютное потрясение…

Мой звукооператор француз Жан Уманский как-то ночью меня разбудил и говорит: иди скорей сюда. Он ушел ночью в степь и поставил девять или двенадцать микрофонов на разной высоте травы. Степь… Абсолютная тишина – ни машин, ни гудков, ничего. И вот он все это свел «на одну дорожку»…

Это была симфония!

Это что-то умопомрачительное. На разной высоте – совершенно разные звуки. Там, далеко, какой-то кузнечик, еще что-то, еще; ветер, который шелестит в траве, вообще непонятно, что за звук – кто-то прополз и так далее…

Вот это богатство, которое и есть, наверное, самое главное человеческое знание, даже не знание, а ощущение мира.

(Кстати говоря, это то метафизическое, что я хотел сделать и сделал в «Утомленных солнцем – 2». И те, кто это чувствуют – они понимают картину. Это метафизика связи всего со всем…)

Ощущение того, что ты в степи…

Если современного человека спросить, что ты слышишь? Он скажет: птицу, кузнечика, цикаду и еще что-то, но когда я надел наушники, то услышал симфонию степи, невероятную абсолютно, которой нам никогда не понять, если мы в нее не погрузимся… (XV, 77)

СТЁБ

(2011)

Сейчас все человекообразное подвергается осмеянию, остракизму, стёбу.

Как бы меня ни пытались потом обвинить: «Да что он несет!», я уверен – никогда не сможет жить полноценной жизнью большая страна, если в ней нет чего-нибудь такого, над чем нельзя стебаться. Не потому что тебя потом в тюрьму посадят, а потому, что ты сам этого не можешь.

Ведь ты не можешь вслух сказать, что твоя мать проститутка, не можешь, даже если это правда, у тебя язык не может повернуться… (XV, 51)

СТИЛЬ

(1978)

Я никогда не задумывался… какой стиль мне присущ и какой стиль присущ моим картинам.