Публичное одиночество полностью

Кажется, Серафим Саровский сказал: «Для кого Церковь не Мать, для того Бог не Отец». Отделяя собственно веру в Бога от Церкви, мгновенно становишься сектантом, то есть человеком, переполненным гордыней, которая дает тебе возможность и право определять, что есть правильная вера, а что неправильная.

Лично я всегда задаюсь одним очень простым вопросом: считаю ли я себя талантливее, умнее, храбрее, мудрее Дмитрия Донского, Александра Невского, Пушкина, Достоевского?

Нет.

Ну почему тогда я должен усомниться в том, что для них было правильно и естественно?

Ведь лень, страх, неловкость, незнание, комплекс неполноценности, что, по сути, и является препятствием для прихода в церковь, – это не аргументы. Но если все это я возвожу в принцип, то я – гордый козел и больше ничего.

В молодости, когда я стоял на службе, то не ощущал такой благости, как сейчас, ее заглушал страх, который каждый раз просто гнал из церкви, чтобы не встретить там знакомых.

Я долго учился, чтобы в храме совершенно никого не замечать. Сейчас научился в церкви быть один, то есть не один, а наедине, и это самое блаженное ощущение.

Это вертикаль, ты в нее погружаешься, ты ее физически ощущаешь, она осязаема. (II, 34)

(2002)

Мне говорят: «Да уже новые времена… ну что вы, ей-богу, со своими попами да церквями… Ведь церкви мы больше не разрушаем, у нас свобода вероисповедания».

А ведь это только кажущаяся свобода, если у человека нет внутреннего стержня, нет понимания, что такое хорошо и что такое плохо.

А собственно, кто ему расскажет об этом?

Возьмите кодекс строителей коммунизма – да, это Евангелие, только без Бога: не убий, не укради…

Но Евангелия без Бога быть не может!

Я уверен, что воспитывать добродетели в человеке без религиозного чувства бессмысленно. (II, 41)

Русская Православная Церковь (1990)

С трибуны Советского фонда культуры я сказал, что единственной организацией, которая за все годы советской власти не металась из стороны в сторону, от правды к неправде, была Русская Православная Церковь, исторически продолжавшая строительство своего духовного храма…

Я считаю, что самое большое зло и самая тяжело восполнимая утрата, совершенные по отношению к нашему народу – это физическое и идеологическое разрушение Русской Православной Церкви…

Эта система была частью общего исторического культурного ствола России. Церковь объединяла. Через нее осуществлялась историческая связь поколений.

С разрушением Церкви разрушилась и эта связь, что в результате привело к ослаблению национального иммунитета. Сколько лет над нашими головами огромными буквами писали одни и те же призывы и заклинания, меняя только номера съездов и пленумов, навстречу которым нам нужно было стремиться, а потом дружно выполнять их решения.

Волновало ли кого-нибудь это шаманство, кроме тех, кто отвечал за то, чтобы все было вывешено вовремя и читалось с любой точки? Выполнялись ли указания? Волновали ли они людей?

Нет! Однозначно – нет!..

В народе живет тяга к историческому образу мышления, и лишать народ возможности следовать этому мышлению – преступление перед будущим этого народа, угроза его нравственной национальной безопасности…

Думаю, что следствием разрушения храмов, отринутой веры является и экономическая ситуация, в которой мы сегодня находимся. (I, 32)

(1993)

Вопрос:Когда Вы ходите в церковь, Вы имеете в виду мистическую часть религии либо в православии Вы находите нечто, что важно для Вас сегодня?

Вы знаете, вопрос неправомерен, на мой взгляд, потому что в церковь ходят не для чего-то.

Церковь – это неотъемлемая часть истории и национального самосознания. И самое главное, Церковь – это настоящая демократия… И это то, что для меня является истинным проявлением и истинным значением демократии для людей, которые хотят объединяться в общем деле на основе Закона Божьего. Ибо понятие демократии, которое существует сегодня, на мой взгляд, ложно. Ложно, ибо мы все равно – продолжение большевизма сегодня, только большевизма с другой стороны. Допустим, загонять людей в колхозы насильно безнравственно, как и безнравственно их разгонять насильно, понимаете? Поэтому у меня неоднозначное отношение к сегодняшнему вопросу, вопросу демократии.

Что касается Церкви…

Вы поймите, ведь дело еще заключается в том, что Церковь, которая была запрещена, она была исповедничеством для многих, кто прожил в стране в течение семидесяти лет. Сколько погибло иерархов церковных, сколько людей пострадало за то, что они верили, и за то, что они были верны православию. Но вы посмотрите, что происходит. В результате на сегодняшний день мы имеем абсолютно невероятную ситуацию, когда не снизу поднимается духовное ощущение мира, а Церковь начинает опускаться вниз до уровня «рока на баррикадах» и освящения валютных магазинов…

Это дискредитация Церкви.