После того как она вышла, Ал повернулся ко мне, изумленно выгнув брови.
– Как ты узнала, кто он такой?
– Главное, что узнала, – ответила я. – Дело в том, Ал… Дашь ли ты мне пятинедельный неоплачиваемый отпуск начиная с завтрашнего дня в обмен на информацию или нет? Если скажешь «нет», я просто уволюсь с этой проклятой работы. Если скажешь «да», я передам Джо всю информацию, которой владею, и он «может замещать меня все эти пять недель.
– О чем ты говоришь, черт возьми? – заорал Ал.
– Хорошо, пусть будет одна неделя оплачиваемая, а четыре неоплачиваемые. Ты слышишь меня, Ал? Мне нужен отпуск, а тебе лучше согласиться, пока цена не возросла.
– Ты не посмеешь утаить эту информацию от своей газеты.
– Две недели оплачиваемого отпуска и три неоплачиваемого. И ты задолжал мне отпуск за прошлый год. Я вернусь на работу к Дню труда. – Я посмотрела на часы. – У тебя десять секунд до того, как я начну собирать свои вещи, чтобы уйти в Хартфорд курант». («Хартфорд курант» – основной наш конкурент.)
– Сделай это, Ал, – посоветовал Джо. – Она нам все расскажет. – Он смотрел на меня. – Ведь правда? И как это связано с твоей семьей?
Я кивнула и посмотрела на Ала.
– Проклятие! – заорал он.
Скрестив руки на груди, я стала тихонько напевать.
– Хорошо! – крикнул он.
– Прекрасно!
– Но никакого оплачиваемого отпуска!
Я взяла со стола фотографию матери и брата и положила в портфель, делая вид, что собираюсь уходить.
– Хорошо, одну неделю, – сказал он.
– С завтрашнего дня?
Посмотрев на меня, он кивнул.
– Договорились, – сказала я, протягивая руку. – Ты не пожалеешь, Ал.
– Катись, Харрингтон. – Он удалился.
Джо принес в мою кабинку свой стул, и мы начали работать.
Меня не было дома почти до десяти вечера; Скотта нуждался в выгуле. Я устала, мысли путались, а дом превратился в полный хаос. Рядом с раковиной банки из-под собачьего корма соседствовали с банками из-под содовой, бутылками, коробками из-под йогурта – все это ожидало выноса в мусорный контейнер. Стопка газет за восемь дней тоже ожидала своей очереди на вынос в другой контейнер. Почта, по большей части нераспечатанная, валялась на кухонном столе рядом с кипой непрочитанных журналов, которые я поклялась аннулировать в один прекрасный день. Бельевая корзина переполнена; шерсть Скотти носится, как перекати-поле, по кухонному поду; в гостиной всюду пыль; в спальне ворох одежды, нуждающейся в химчистке (я сильно подозревала, что Скотти спал на ней); постельное белье следует сменить; зимняя одежда так и не заняла своего законного места в шкафу; в каждой комнате стопки-небоскребы книг грозят вот-вот обрушиться.
«По крайней мере, – подумала я, – можно хотя бы убрать зимние сапоги. На дворе июль».
Но у меня ни на что не хватает времени. Чудесно иметь дом и собаку, но часть меня тоскует по дням, проведенным в Лос-Анджелесе. Тогда я просто бросала одежду для стирки в конторку консьержки по пути на работу, и дважды в неделю ко мне приходила уборщица, чтобы тщательно вычистить мою квартиру, пока я сама карабкалась к успеху по служебной лестнице в одном из журналов. Кроме того, по субботам я подрабатывала в сверхмодном ночном клубе на бульваре Санта-Моника в Беверли-Хиллз. Я могла заработать там до двухсот долларов чаевых, что позволяло мне иметь машину и приходящую домработницу.
– Скотти, – сказала я своей горячо любимой собаке. – Иди сюда, мальчик, мы отправляемся гулять.
Его глаза вспыхнули радостью, рот расплылся в улыбке, хвост завилял, и он затанцевал вокруг меня на задних лапах.
Откровенно говоря, у моего Скотти огромные зубы, которые побуждают людей опасаться его. У него, кроме того, низкий, глухой как из бочки лай, но он самое нежное существо на свете. Мой ненаглядный.
Черт с этим домом! Газетой! Журналом! Со сном! Мне нужен свежий воздух! Мне нужна моя собака! Поэтому я переоделась в шорты, майку, кроссовки, а Скотти носился по комнате, ища поводок.
– Иди сюда, малыш, – позвала я, открывая заднюю дверь и выходя во двор.
Скотти выбежал, виляя хвостом и оглашая лаем окрестности.
«Я в Каслфорде», – подумала я.
Никто не просил меня вернуться домой, когда мать заболела. Я знала, какими шаткими были ее финансы – она платила за обучение Роба в школе и не была уверена, что ее страховое пособие учительницы позволит ей нанять кого-нибудь ухаживать за ней. У матери был рак, но не в быстро прогрессирующей форме, опухоль легкого. (Стоит заметить, она никогда не курила.) Тот тип рака, который ежегодно обнаруживают у сотен людей из многих тысяч и который, если обнаружить его на ранней стадии, поддается лечению. Поэтому матери сделали операцию, за которой последовало химиотерапевтическое лечение. Оно совершенно обессилило ее, и потому я совсем не жалела о своем решении вернуться домой, чтобы быть с ней рядом.