Непокорный бык, почувствовав аркан, бросался в заросли кустарника или гнался за всадником, наклонив лунный серп своих острых, как кинжал, рогов. Нередко ему удавалось боднуть лошадь, и та, обезумев, отчаянно металась, стараясь сбросить наездника на вражеские рога. На помощь приходил байетон: он падал, расстилаясь по земле, и бык подхватывал его на рога, давая лошади время собраться с силами; или же спешившийся вакеро, повернув байетон красной подкладкой наружу, размахивал им, как тореро на арене, правда, без зрителей и рукоплесканий, пока ему не удавалось схватить быка за хвост и повалить на землю. Ловко связав быка, вакеро прорезал ему ножом ноздри, пропихивал туда веревку и привязывал оба ее конца к хвосту лошади; чем больше упиралось животное, тем сильнее тянула его веревка за носовой хрящ. Быка отведали к мадрине, и, когда он присоединялся к стаду, всадник нагибался с седла, отпуская один конец веревки, и вытаскивал его из кровоточащих, воспаленных ноздрей.
Я весело скакал на кауром жеребце, увлекшись погоней. Конь, видя, что его товарищи настигают стадо, пустился вслед за ними с такой резвостью, что земля, казалось, исчезала у него из-под копыт. Мой каурый погнался за пестрым быком, и надо было видеть, с каким задором я его подхлестывал! Несколько раз бросал я аркан неопытной рукой, но вдруг бык, перейдя в атаку, вонзил оба рога в живот моего скакуна. Раненый жеребец в отчаянном прыжке сбросил меня и помчался прочь, путаясь в своих внутренностях, пока разъяренный бык не догнал и не прикончил его.
Заметив грозящую мне опасность, Фидель и Антонио ринулись на помощь. Бык бросился в сторону. Корреа дал мне своего коня, и, когда я во весь опор поскакал следом за Франко, я увидел, что Мильян из чувства соперничества направляет свою лошадь на того же быка. Но, когда Мильян наклонился, чтобы схватить быка за хвост, тот вонзил свой рог в ухо вакеро, вырвал его из седла, подбросив в воздух, как соломенное чучело, и затем поволок по высокой траве, оставляя за собой широкий след. Не обращая внимания на наши крики, бык бежал, волоча тело. Вдруг он наступил трупу на ногу и оторвал ему голову. Далеко отбросив голову Мильяна, бык не подпускал нас к изуродованному телу, пока Фидель двумя выстрелами из винчестера не уложил его на месте.
Мы взывали о помощи, но никто не появлялся. С вестью о происшедшем я поскакал на поиски людей, но долгое время не встречал никого.
Наконец, я наткнулся на вакеро. Они вели привязанных к коням быков. Услышав мои крики, они обрезали веревки и поскакали мне навстречу.
Когда мы примчались к месту трагедии, останки Мильяна уносили на байетоне по направлению к лесу. Рубашка Франко была в крови, и он громко, взволнованно что-то говорил, обращаясь к молчавшим пеонам. Мертвеца положили на листья поваленной молнией пальмы и покрыли его же собственным плащом, в ожидании пока он застынет.
Мы отправились обратно в степь искать в помятой траве остатки головы Мильяна, но нигде ее не нашли.
Собаки облизывали рога мертвого быка.
Солнце было уже высоко, когда мы вернулись в лес. Корреа веткой отгонял от покойника мух. Франко отмывал в болотце запекшуюся кровь. Товарищи Мильяна уже обсуждали вопрос о том, как они будут плясать на его похоронах.
— Я был бы даже рад, если бы они еще вчера прикончили друг друга у нас на глазах, — ворчал один из них. — Но говорить, что Мильяна забодал бык, когда мы ясно слышали выстрелы, — это враки. Зачем же тогда было отрывать ему голову? Такое зверство вопиет к богу.
— Разве ты не знаешь, как произошло несчастье?
— Как же, знаю, сеньор. Убийца — бык, Мильян — покойник, виноваты мы, а вы ни при чем. Вот я и еду вперед, сказать, чтобы вырыли могилу и скроили саван, приготовили музыку и выпивку, — он того заслуживает.
С этими словами вакеро, бормоча угрозы, ускакал прочь.
Я не мог смотреть на труп. Я испытывал отвращение при одной мысли об этом растерзанном, обезглавленном, бескровном теле, где обитала враждебная мне душа, о лице, получившем от меня пощечину. Меня преследовало воспоминание о его воспаленных, злобных глазах, которые следили за мной повсюду, выискивая, есть ли у меня за поясом револьвер. Где упали эти глаза? Быть может, они глядят на меня, повиснув на кусте, глядят из-под разбитого лба, опустевшие, отвратительные, слезящиеся? Куда девалась эта упрямая голова, очаг вероломства, источник мести, логово злобы и ненависти? Мне казалось, я слышу, как она трещит под ударом изогнутого рога, когда лохматый бык, оторвав ее от шеи, отбросил в сторону, и я словно опять вижу, как взлетает в воздух шляпа с шейным ремешком. Что сталось с этой головой? Где валяется она сейчас? Или, может быть, не подпуская людей к трупу, бык втоптал ее копытами в землю?
