По дороге, когда путники «остановились в поле напевать и варили кашу», Емельян открылся своему проводнику, что едет «не для догнания Краснощокова». Якобы не ратные, а духовные подвиги звали его в путь:
— Мне хочитца пожить для Бога, да не знаю, где б сыскать таких богобоязливых людей.
На следствии Пугачев признавался, что говорил это, «зная… что оной Алексей — раскольник», а те, как ему было известно, «беглым дают пристанище и им вспомоществуют»[104].
На счастье Емельяна, его провожатый знал такого «набож-нова» человека. Им был некий Осип Иванович Коровка. Жил он относительно недалеко, в Кабаньей слободе (ныне село Краснореченское Луганской области Украины)[105].
На следующее утро они отправились в путь. Вечером, «по приезде на хутор» Коровки, Пугачев послал Алексея к хозяину разузнать, «пустит ли он» его к себе. Через некоторое время Алексей вернулся вместе с каким-то старым мужиком и указал тому на Пугачева:
— Вот, Осип Иванович, этот человек, которой желает пожить Бога ради.
Это и был тот самый Коровка. Пугачев, встав с телеги, обратился к нему:
— Пожалуй, Осип Иванович, прими меня к себе Бога ради.
— Милости прошу, поди, брате, за мной[106].
Разумеется, живя в доме у Коровки, Пугачев продолжал уверять хозяина в том, что он благочестивый старовер, который бежал с Дона «из усердия к Богу, потому што-де в службе никак Богу угодить неможно». Осип Иванович рад был принять единоверца, правда, сетовал на то, что от беглых ему одни хлопоты. В разговорах он жаловался гостю, что «здесь нашей братье, староверам, жить нельзя», и рассказывал ему, как «страдал» «за крест и бороду», был под следствием за неуплату двойной «раскольничьей» подушной подати[107]. «Да, дай Бог здоровье милосливой государыне, — заканчивал свой рассказ Осип Иванович, — она дала свой о кресте-та и бороде указ, так меня освободили»[108].
Прожив некоторое время у Коровки, Пугачев снова засобирался в дорогу. Сначала он решил заехать в какую-то слободу, находившуюся за Кременчугом, где он, возвращаясь с фронта на Дон, оставил военную добычу — как он рассказывал Осипу Ивановичу, «много пожитки, серебра и платья». Затем Емельян намеревался отправиться в недавно завоеванные у турок Бендеры, где, по слухам, было разрешено селиться «всякому без разбору». Однако ему не удалось добраться даже до Кременчуга — помешали карантинные посты, выставленные по случаю чумы. Тем не менее, вернувшись в июне в Кабанью слободу, Пугачев сообщил Коровке, что слух про Бендеры оказался правдивым. Старик обрадовался, ибо и сам собирался там поселиться, а потому отрядил с Емельяном в Бендеры своего сына Антона «выправить указ», разрешавший жить в тех местах[109].
Итак, под чужим именем (неизвестно, пользовался ли он поддельным паспортом или паспортом Осипа Ивановича) Пугачев, получив от Коровки 50 рублей, вместе с его сыном отправился в путь. По прибытии в Кременчуг путники узнали, что слухи насчет Бендер оказались ложными. Что же касается пугачевских богатств, оставленных в местечке за Кременчугом у тамошнего жителя Усачова, то «оной… дал ему за всю ево пажить только дватцать рублев да два толковых кушака»[110].
Раз уж с Бендерами не повезло, было решено ехать в Польшу. Правда, селиться там навсегда в планы Пугачева не входило. По совету некоторых «раскольников», встреченных по пути, он намеревался пройти между форпостами в Польшу, пожить там некоторое время, а потом вернуться в Россию, сказавшись на границе «польским выходцем», то есть старообрядцем, родившимся в Польше. Пугачева уверяли, что таким «выходцам» на границе «дают билеты (паспорта. —
На допросе в Москве 18 ноября 1774 года самозванец показал, что в местечке Крюково под Кременчугом они с Антоном «наняли того ж местечка жителей трех человек за шесть Рублев, чтоб проводить за границу мимо заставы, кои их в Польшу в один день и проводили». Впрочем, он не был бы самим собой, если бы поведал только одну версию своего перехода через границу. Согласно его показаниям на другом допросе в Польшу их проводил раскольничий монах старец Василий[113].
