После семи вечера у постели больного появляются доктор Спасский и лейб-медик профессор Арендт. Иван Тимофеевич Спасский являлся домашним врачом Пушкиных, которого в этом доме хорошо знали. Именно на этого человека сейчас были обращены все глаза присутствующих, в том числе домашних и самого Пушкина. После всестороннего осмотра доктора пришли к всеобщему мнению, что рана тяжёлая – по сути, несовместимая с жизнью. По заключению докторов, операция могла усугубить тяжесть состояния раненого, в частности усилить кровотечение; поэтому было принято решение ограничиться исключительно консервативной терапией. Местно были рекомендованы лёд, очистительная клизма, успокоительные… Из обезболивающих – опиумные капли.
С первых же дней в передней квартиры на Мойке стало скапливаться много народа – друзья, родственники, знакомые; было немало таких, кто просто приходил узнать, как дела у раненого. Парадная дверь не закрывалась, беспокоя больного стуком и скрипом. Было решено её закрыть (припёрли комодом), открыв для посетителей чёрный ход. Кто-то кусочком угля на этой двери написал: Пушкин. На ней был вывешен краткий бюллетень о состоянии здоровья поэта, написанный Жуковским: «Первая половина ночи беспокойна, последняя лучше. Новых угрожающих припадков нет; но также нет, и еще и быть не может облегчения».
А там, за этой дверью, умирал человек, подаривший миру Онегина…
Читая воспоминания докторов, находившихся у постели Пушкина, еле сдерживаешь слёзы. В записи Ивана Тимофеевича Спасского есть одно место, по прочтении которого слёз уже не сдержать – они капают, капают… Это когда умирающий просит морошки. Ведь если призадуматься, в этом весь Пушкин. Человек с африканской кровью в жилах, с бурным темпераментом и огромной жаждой жизни, незадолго до своей кончины захотел – нет, не экзотического апельсина или, на худой конец, яблока; поэт попросил дать ему мочёной морошки, которая по вкусу далеко не каждому. Не в этой ли любви к северной русской ягоде отражена вся искренняя нежность Пушкина к обожаемой им России?..
Через двое суток адских мучений поэта не станет.
Отныне России предстояло жить без Пушкина…
* * *Свершилось чудо! Все последние месяцы поэт был так одинок и загнан, что порой казалось, умри – и о нём никто не вспомнит. Но стоило лишь прогреметь у крыльца дома на Мойке двум страшным словам: «Пушкин умер!» – как петербуржцы, словно очнувшись от какого-то оцепенения, дружно двинулись в сторону дома княгини Волконской. Это если пешком. Те, кто на извозчике, говорили просто:
– К Пушкину…
