— Все, капут гитлерякам, — сказал вполголоса Гаврилко. — Я спущусь к ним: заберу оружие, документы…
— Не спеши! — возразил комвзвода. — А вдруг среди них есть кто живой, и он пырнет тебя ножом или всадит пулю? Подождем немного.
Очень своевременно возразил Гаврилку Андрюхин: прямо перед нами, метрах в трехстах, ударил пулемет. Немец стрелял наугад, и трассирующие пули, как огненный пунктир, летели и летели, вонзаясь в полотно железной дороги. Поспеши мы спуститься к уложенным гранатами фашистам, пули наверняка поразили бы нас.
— Притаился, фашист поганый, — в сердцах прошептал командир взвода. — Не кинь мы гранат — не обнаружили бы его. А так — еще одну пулеметную точку засекли!
Прошло, наверное, с четверть часа, и мы услышали стон. Судя по голосу, стонал один и тот же человек. Пулемет, находящийся напротив нас, прекратил стрелять. Но открыл огонь пулемет слева. Правда, он был далеко, и огненные трассы уходили в сторону от нас.
— Теперь можно и вниз. Только вдвоем! — распорядился Андрюхин.
Мы с Гаврилком, присев на корточки и притормаживая руками, словно суворовские солдаты в Альпах, быстро спустились к подножию насыпи, где лежали убитые немцы. Я ощупал их лица: трое фашистов были уже холодными, а четвертый все продолжал стонать.
Мне противно было прикасаться к небритым физиономиям врагов. Я чуть было громко не выругался от отвращения. Но нельзя было себя обнаруживать: гитлеровцы — рядом. Во рту стало горько, но я все же продолжал свою работу.
Среди убитых было два солдата и один офицер. Мы с Шевченко обшарили в поисках документов карманы фашистов, но ничего, кроме зажигалок, в них не было. Ничего! Даже «зольдатбуха» — солдатской книжки. Стало все ясно: шли в разведку.
Я снял с убитого офицера полевую сумку, забрали мы автоматы, карманные фонарики, и Андрюхин вполголоса приказал нам:
— Раненого тащите наверх — понесем в роту в качестве «языка».
Потянули мы фашиста, а он застонал еще сильнее. Тогда Гаврилко резким движением руки закрыл ему рот.
Несли мы раненого тем же молодым леском. Тяжело шли: протоптанной тропинки не было — целинный снег… И еще больше, то и дело цепляя, мешали низкорослые деревья, словно пытались задержать нас.
Туда мы двигались налегке, и то с трудом, а назад — тащили большущего немца, этак килограммов на девяносто… Он все время задевал своими сапожищами за деревца, за ветки, и мы не столько радовались, сколько нервничали.
Сначала раненый стонал, а потом несколько раз повторил: камрад, камрад… И все. Гаврилко с негодованием отметил:
— Какой я тебе камрад?! Ты — фашист, а среди нас нет камрадов. Гитлер твой камрад!
Однако наши мытарства с пленным продолжались недолго. Вскоре он перестал стонать. Мы почувствовала что гитлеровец обмяк и вроде стал еще тяжелее. Положили его на слег, проверили пульс. Не прощупывается. Минут десять отдохнули и снова проверили пульс. Картина — та же.
— Жаль… Сколько сил на него ухлопали, а так ничего и не узнали, — вздохнув, сказал Гаврилко.
Полевую сумку убитого офицера мы сдали в штаб батальона. Как рассказали нам потом, на его карте были нанесены пулеметные точки батальонов нашей бригады. Прячем нанесены очень точно! За каких-нибудь тридцать минут все они были переброшены на новые позиции.
У нас уже стало хорошей традицией — проводить перед боем комсомольское собрание. Вот и в то утро вызвал меня к себе лейтенант Чуклин: расспросил, кто из комсомольцев отличился в последних сражениях, поинтересовался, все ли имеют поручения.
— Завтра нашей роте предстоит выполнить ответственное боевое задание, — сказал он. — Надо будет провести сегодня комсомольское собрание.
Продолжались такие собрания обычно не больше двадцати-тридцати минут. Помню, в полковой школе согласно Уставу ВЛКСМ и нашим планам собрания устраивались в учебных ротах один раз в месяц. На фронте же обстановка внесла коррективы: за месяц мы провели в своей роте пять комсомольских собраний.
Почти перед каждым ответственным боем мы собирались, выслушивали сообщения командира роты о наших задачах, принимали конкретные решения. Я убедился в том, что эти собрания очень полезны: ведь когда человек осведомлен о цели, которая стоит перед ротой, он четко настроен на то, чтобы получше ее выполнить. С собраний бойцы уходили морально подготовленными, получившими внутренний заряд. А это так важно в сражении!
На том собрании лейтенант Чуклин назвал героев последних боев: сержанта Шнейдерова, рядовых бойцов Бабича, Кузнецова, моего второго номера Гавриила Шевченко, С негодоваванием говорил он о пулеметчике, который уснул в окопе на переднем крае и даже не слышал, как проверяющий подошел к нему и забрал пулемет.
— Это же позор! — справедливо возмущался командир роты. — Вспомните эпизод из кинофильма «Чапаев»: часовой уснул — и трагические последствия неизбежны… У нас могло бы случиться такое же, пройди к траншеям переднего края не проверяющий, а фашист…
И лейтенант еще раз призвал всех быть бдительными: ведь враг делает вылазки с целью захвата «языка».
