— Ну а теперь полежите с полчаса на сене, отдохните — и дальше в дорогу, — сказал военный фельдшер. Такой молоденький, что еще и не брился, о чем свидетельствовал густой нежный пушок, видневшийся под носом, на подбородке, на щеках.
Всех лежащих регистрировали: записывали в большой — будто школьный — журнал. Фамилию, имя и отчество, место рождения, в какой части служил… Когда я сказал, что родом из Головковки Новопражского района Кировоградской области, медсестра, которая вела записи, удивилась:
— Часа три назад у нас уже побывал один из Головковки Новопражского района!
И, пролистав несколько листков назад, прочитала:
— Лейтенант Проквас Федор Иванович. Знаете такого?
— Это мой однокашник. Вместе учились в школе.
— Вот видите! Чуть было не свиделись…
Она минуту помолчала, а потом произнесла:
— Десятого февраля здесь произошла одна встреча. Сколько жить буду — никогда она не забудется!
И, поднеся нам по второй кружке горячего чаю — на этот раз уже без сахара, — рассказала о той встрече.
…Привезли к ним раненного в лицо майора. Мелкие осколки изрешетили его щеки, лоб, рассекли подбородок, губы. Один из них вонзился в глаз. Вся голова, все лицо были забинтованы, виднелся лишь один здоровый глаз. С помощью медсестры майор с большим трудом выпил пол кружки чаю, потом его перевязали, и он прилег на сено, протянув озябшие ноги поближе к печурке.
Вскоре прибыли еще несколько повозок с ранеными: кого внесли, кто сам вошел…
Среди них оказался один паренек — тонкий, как стебель, сержант. На бортах шинели — по два треугольника и эмблема пехотинца. Нежное, похожее на девичье лицо: пухлые губы, большие голубые глаза и еле заметные белые брови. Ранен был паренек в обе руки — их подвесили на бинтах.
Начала сестра регистрировать. Попросила и сержанта назвать фамилию, имя, отчество. И только он сказал «Туликов Виталий», как мгновенно подскочил лежавший у печки майор. Подбежал к сержанту, начал его обнимать. А тот сначала было отшатнулся, а потом — даже по одному глазу, по фигуре! — узнал в майоре своего отца и заплакал.
Потекли слезы и у майора. Ему хотелось назвать сына, по он не мог этого сделать и ранеными губами с трудом произносил только первый слог его имени «Ви… Ви… Ви…» Сын же хотел обнять отца, но не смог поднять рук, хотел поцеловать его, но лицо майора было все в бинтах.
И Виталий поцеловал отца в плачущий глаз, прильнул щекой к его окровавленным повязкам и так и остался стоять в объятиях больших, крепких рук.
Смотрели на эту сцену медики, смотрели раненые, и слезы текли и текли из их глаз. Сестра налила Виталику чаю, но он, потрясенный, стал отказываться. Тогда отец посмотрел на сына ласковым глазом, с трудом выдавил из себя: «Ви… Ви…» и строго погрозил пальнем: пей, мол, надо согреться на дорогу. И парнишка послушался отца, как в детстве, и стал пить.
А тот, достав из кармана конфеты-подушечки из командирского доппайка, завернутые в потертую газету, начал угощать ими и сына, и медиков, и всех раненых.
Потом за майором прибыла легковая машина, и они с Виталием уехали на железнодорожную станцию…
Отправился в путь и наш санный обоз. Очередная остановка была на обогревательном пункте, размещавшемся в крайнем домике небольшой деревушки. Здесь я, уже не ожидая ни регистраций, ни чаю, сразу же навел справки о Федоре Проквасе.
Медсестра нашла эту фамилию в своем журнале и сказала, что догнать его вряд ли удастся: часа три или четыре, как его вместе с другими ранеными отправили в Малую Вишеру.
Но вот наши фамилии уже занесены в журнал, мы напились досыта обжигающего горло кипятка. И снова в путь. По накатанной снежной дороге легко бегут санки. Возница — молодой, бедовый боец — понукивает на худенькую, мохнатую лошаденку, у которой из ноздрей, обрамленных густым инеем, вылетают клубы пара, как на сказочной картинке.
Возница начал скручивать козью ножку, но у него что-то плохо получалось: на морозе застыли руки, к тому же на левой не было двух пальцев. Цигарку он все-таки скрутил и, пустив в дело «катюшу» — так он назвал кремень, паклю и стальной кусочек пилы-ножовки размером с маленькую расческу, — прикурил. Нас обдало крепким дымом. Кто-то закашлялся.
— Махорка-моршанка, — как бы оправдываясь, сказал боец. — Сделаешь затяжку, чувствуешь, как печенка и селезенка вместе с почками прыгают-переворачиваются и глаза вылазят. Но хорошо, что хоть такую дают! А то пришлось бы сушить навоз гнедой и потреблять его вместо махорки, как бывало в изначальный период курения…
Слушаю я возницу, смотрю на его покалеченную руку — она еще как следует не зажила — и все думаю о Проквасе, повторяя в мыслях: «Федя, не спеши! Федя, не спеши!» Повторяю и ловлю себя на том, что эти слова я много раз говорил раньше, в мирное время, еще там, в родной школе.
Да, да, именно эти слова… Мы ведь часто играли в волейбол. Федя всегда шел передо мной, навешивая мне мяч для удара. Но Проквас во время ответственных соревнований обычно суетился, спешил и неточно давал мяч. Поэтому, я постоянно говорил: «Федя, не спеши! Федя, не спеши!»
